Чтение онлайн

Пока у власти стоят те, кто лечится за границей, вместо вкладывания в собственную медицину, те, кто учат своих детишек за бугром, вместо развития собственного образования — государство будет скатываться в глубокую пропасть маразма, вытаптывая инакомыслящих и закапывая умнейших своих представителей в жирную грязь нищеты телесной, постоянно твердя о богатстве и полезности пищи духовной!

Как всегда, от злости размышлений, пришел в себя.

Вынырнул, так сказать, из омута.

Попытался повернуться-осмотреться и… Не смог!

От долгого лежания на пузе, все тело не на шутку затекло, отказываясь повиноваться. Пальцы еще шевелились, особенно на ногах, а вот все остальное — сигнализировало, что посылает меня в пешее путешествие с эротическим уклоном.

А еще беспокоила темнота. Глобальная темнота, без единого пятнышка света или оттенка серого.

— … Слышь, братух, сигаретами не богат? — Слух включился внезапно, словно кто-то щелкнул тумблером, в голове. — Глухой, что-ли?

— Рыжов… Ты — дебил! Уйди с глаз моих, пока я тебе в ухо скальпелем не ткнул! И вообще, нахрена ты сюда приперся?

— Игнатич, не ругайся, ему надо пальцы на место поставить, да этот, как его… Шиву наложить, во! — Три голоса, звучащие по родному раскатисто, вольготно и матерно, внушали надежду, что со мной еще не все, что я еще побарахтаюсь на этом свете, прежде чем попаду на тот!

— Куда наложить? На шею? — Интеллигентный голос, воображение так и дорисовывало голосу чисто выбритое, профессорское лицо, строгие очёчки-велосипеды и благородную седину в шевелюре, сделал многозначительную паузу. — Или рот зашить?

"Ну-да," — Мелькнула забавная мысль, — " "шиву наложить", это можно с двух сторон подойти, если творчески-то… И швы — наложить, и шину!"

Гордясь своей догадливостью, пропустил тот момент, когда включилось зрение и мягкий, рассеянный свет, резанул по глазам, заставляя дернуться, как от удара током.

— Рыжов… Иди сюда, горе луковое, показывай, что у тебя… Охренеть! Ты куда опять руку засунул?! Обе?! — Профессор, судя по голосу, находился в той степени офигевания, после которой маты текут уже сами по себе, ничем не сдерживаемые. — …! Ампутировать и к жопе пришить, вместо ног!…! Дебил! …! И глаза, рядом с руками, на нее, родимую! А ты, Никитос, куда смотрел?

— Да этот… Как с цепи сорвался! Р-р-р-раз! И он уже вплотную стоит, ухи крутит! Толян мне на подмогу, а он его — раз-з-з и в живот, коленом. Ну, я тут и разошелся, как давай его месить…

— Толяна? — Уточнил Профессор и тут я впервые вдохнул. Сам, без этого идиотского аппарата искусственной вентиляции. Коротко вякнул зуммер предупреждения, но Никитос уже разошелся, громко рассказывая, как он месил неведомого противника, оттесняя того от получившего увечья, напарника.

— … А потом я ему, как засвечу под дых и по шее, веслом! — Никитос замер, услышав счастливый смех профессора.

— Никитос-Никитос, какой ты, Плажанов, враль записной! — Сквозь смех выдавливал из себя доктор. — Весло-то откуда взял, в столовой? Небось, у "девочки с веслом", позаимствовал? Как в прошлый раз? Из всего, что я услышал, понятно только то, что "некто" из твоих ушей сделал локаторы, так что пидарку можешь снять, а мазь сам знаешь, где лежит… А ты, Рыжов, сиди и не дергайся… Кого хоть били-то?

Что ответил Толик, я не расслышал, оттого что орать стали сразу все — и Толик, и Никитос, а Доктор Игнатич принялся материться так длинно и заливисто, что у меня и спина враз прошла!

"Здравствуй, Русская действительность!" — Поприветствовал я окружающий мир и вернулся во тьму — отходить от всего этого количества информации, свалившейся на меня, как гром с чистого неба.

Я люблю темноту — она меня успокаивает, смущает звуками, которых, возможно, вовсе и нет. Во тьме водятся твари и монстры, но всем им золотая цена, в базарный день, по пятаку за пучок, ведь стоит явить миру свет, как на охоту выходит самый страшный зверь и монстр — человек, пожирающий себе подобных и всех окружающих просто из страха, банального страха перед тьмой.

Я не воевал со страхом темноты. Я не воевал со страхом высоты или глубины. У меня есть намного более серьезный враг, чем страх.

Я сам!

Перебирая бусины тьмы, нанизывая их на нить времени и оценивая узлами событий, пытался собрать все значимое, воедино.

Не складывалась картинка, собираемая с помощью молотка и зубила — надо было иначе, тоньше и легче!

Прохладная женская рука коснулась спины, втирая в кожу жутко пахучую мазь. Не противно вонючую, а именно — пахучую. Смесь эвкалипта или мяты с яблоком и первой клубникой, что только-только набрала свой цвет под солнечными лучами.

Стало хорошо-хорошо и расслабились мышцы…

Я вновь вынырнул к свету.

— Пришел в себя? Ну… Тогда, с возвращением, морячок! — Доктор Игнатич или профессор, судя по довольной улыбке, вытирал руки белоснежным полотенцем. — Обратно убегать больше не будешь? А то надоел ты уже, из себя подводную лодку изображать — перископ высунешь, а как только на тебя внимание обратили, сразу раз — и на глубину! Лег на дно и не отсвечиваешь!

— Ничего не обещаю… — Честно прошамкал я, сходя с ума от сухости во рту. — Пить хочу…

— Пить он хочет… — Профессор отложил полотенце на столик у моей кровати и взял с него стакан с огненно-красной жидкостью и торчащей из него, коктейльной трубочкой зеленого цвета. — Пей, раз хочешь!

В ответ я попытался перевернуться хотя бы на бок и…

Перевернулся!

Было больно и неудобно, ребра жаловались на внезапно возникающую нагрузку, но мир стал чуточку лучше оттого, что очередное усилие, очередной рывок, принесли хоть моральное, но удовлетворение. А, когда зеленая трубочка нырнула в рот — моральное удовлетворение сменилось едва ли не оргазмом — в стакане был настоящий, самый взаправдашний и всамомделишный, томатный сок!