Чтение онлайн

Что это значило? Что это такое? Видение? или сон? Не сошел ли он, Фридрих, с ума? или, быть может, думая, что он проснулся, он задремал! Нет. Глаза его широко раскрыты. Он не чувствует ни малейшего уклонения от правильного течения мысли. О! разумеется, это не иллюзия. Протянув руку, он почувствовал твердость утеса, слышал позади себя, как его лошадь жевала траву и хворост.

Он продолжал смотреть, еще более изумленный, так как теперь, от напряженного внимания и пристального взгляда, устремленного на одну точку, он стал лучше различать дальше предметы, не смотря на то, что они были покрыты утренним золотистым туманом.

Одежда этой толпы походила на ту, которую мы видим на гравюрах старинной Библии и древнего Евангелия; кроме длинного плаща, на головах надеты были медные каски, крестообразной формы; то там, то тут мелькали чёрные, четырехугольный шапки; из под покрывала, накинутого поверх орлов, у тех, которые были на лошадях, виднелась одежда римских легионов.

Из толпы вышел человек и, приблизившись к тому, который висел на самом высоком кресте, поднял, как казалось, длинное копье или трость, на конце которой было нечто круглое.

«Боже! — подумал Фридрих, — ведь это губка, напитанная уксусом, которую подносят к губам Иисуса!»

И в то время, как в телодвижениях и криках толпы изливалась вся ярость, а на позорном кресте висело длинное тело бледного мученика, одна женщина, стоя на коленях, в отчаянии, с поднимавшейся от дыхания грудью, целовала подножие креста, с распущенными и обвивавшими, его волосами, на которых блестели солнечные лучи. Все это, хотя и действительно происходившее перед его глазами, казалось положительно невозможным. По какому непонятному стечению случайностей, или, скорее, по какому чуду, один из холмов Тюрингских Альп, мог сделаться Голгофой? Иерусалим здесь? Легенда, которая совершается наяву и чувствуется? Химера это или истина? Прошедшее или действительно совершающееся? Против подобной, явной несообразности во времени и событиях мог возмутиться сам здравый смысл; очевидности он противопоставлял отрицание и скорее мог допустить возможность собственного безумия, нежели смешение вечных законов; или же, овладев собой и запасшись терпением, он станет добиваться объяснения тайны и среди невозможного добьется успокаивающего. Но характер Фридриха был склонен ко всему фантастическому. Сопоставление того, что существует, помогает допускать возможность несуществующего,

Полный религиозного экстаза, он упал на колени и, закрыв глава, как бы ослепленные всем виденным, предался размышлениям.

Он не понимал, да и не хотел понять ничего, кроме следующего: у него, ведь, перед этим возник один вопрос: «куда уйти от жизни»? В ту же минуту, он увидел распятого Иисуса, как бы отвечающего ему: «В меня!» В мучительном состоянии отчаявшегося человека, Бог указывал на пример своих страданий; Он — Сын Девы, также презирал тело, и царство Его было не от Мира сего. Вместе с чистыми датскими молитвами и юношескими порывами, душа Фридриха стремилась к божеству! Она возносилась к идее Высшего Идеала, забывая о месте и времени и протестуя против того, что могло загрязнить ее. Он готов был возненавидеть свое тело, властвовать над ним и отрешиться от него, как от стесняющих его грязных лохмотьев, который омрачают и мешают чистому облику души.

Дух зла мог вознести его на гору и предложить все земные утехи, но он откажется от них, ради чистых небесных радостей. Будет ходить по дорогам, как нищий без пристанища, — утешая бедных и отчаявшихся, а, затем, быть может, измученный людскою жестокостью, будет плакать горькими слезами, который смывает всякую грязь души, и умрет на деревянном кресте, в мучительных физических страданиях, но с отрадой в душе, как умер его Бог!

Когда он открыл глаза, вновь совершавшаяся на холме старинная драма приходила к концу. Фридрих видел, как один из солдат проткнул копьем бок царя Иудейского, и сам, как бы ощущая боль от этого удара, почувствовал, что сердце в его груди замерло от горячего чувства любви и всепрощения.

Он порывисто вскочил и, спрыгнув со скалы, кинулся в ту сторону, где происходило только что виденное им. Ему хотелось увидеть поближе, прикоснуться, склониться в благоговейном умилении перед божественным трупом. Хотелось, подобно Марии Магдалине и Марии, матери Иакова и Иосифа, и матери сына Заведеева, поцеловать ноги Иисуса, а когда настанет ночь, похоронить тело Его!

Он бежал среди сосновой чащи, не обращая внимания на грохот падающих вблизи его камней и столб поднимаемой им пыли. Теперь он не мог видеть долины из-за гористой возвышенности места. Не переводя духу, он несся, как безумный, цепляясь за сучья, спотыкаясь о хворост падал, вскакивал и снова бежал. Сколько времени длилось это безумное бегство? Минуты или часы? Он об этом совсем не думал.

Вдруг, сделав последний прыжок, он очутился вне леса, на какой-то веселой, шумной улице немецкой деревушки, где, перед деревянными домиками с резными балконами, мужчины хором распевали песни, постукивая большими кружками, наполненными белоснежной пеной, а молодые веселые и нарядные крестьянки, в это время возвращались домой с поляны, идя группами под руку друг с другом.

Он, в изумлении, остановился, при виде этих домов, гуляк и возвращавшихся с празднества женщин — всей этой жизни, сразу напоминавшей ему ту, которую он уже давно привык видеть.

Что — же случилось? Какое чудо вновь видоизменило людей и окружающие предметы? Куда девалось то смешанное народонаселение, видимое им с вершины горы, и те медные каски, и черные четырехугольные шапки и покрывала легионеров!

Одна старуха, чистившая курицу на пороге своей двери, повернулась к Фридриху и сказала ему:

— Здравствуйте, сударь! Вы, верно, слишком скоро бежали, молодой барин, от того так и запыхались. Но напрасно, вы уже опоздали.

— Опоздал? — повторил он, не нанимая.

— Да, вы пришли очень поздно. Видите, все возвращаются. Все кончилось.

— Кончилось? Что?

— Страсти Господни.

— Да где же я?

— А вы этого не знаете? В Обераммергау, сударь.

Он в смущении опустил голову.

Еще лишний раз ему приходилось разочароваться в своих грезах. Одного названия этого местечка, которое было ему хорошо известно, было достаточно для того, чтобы уяснить себе весь абсурд вновь овладевшей им химеры.

Обераммергау, лежавшее в цветущей долине Тюрингских Альп, со своими красивыми хижинами в горах, напоминавшее своею местностью колыбель Иисуса и его бегство в Египет, ни что иное, как маленькая деревушка, в которой крестьяне, по преимуществу, артисты, занимаются выделкой из дерева статуй Иосифа, Девы-Марии, Наполеона I-го, которые выходят у них красивыми, как игрушки; эти же самые крестьяне являются великолепными актерами религиозных мистерий, разыгрывающими через каждые десять лет, под лазурным сводом неба, на одном из уступов холма, драму, называемую «Страсти Господни».

Много дет тому назад, в этой деревушке жил человек, уходивший на заработки во время покоса и уборки хлеба. Его звали Гаспаром — подобно королю Магов, хотя он и не воскуривал фимиама и не поклонялся ни одной звезде, кроме фонаря, который висел у входа в кабак. Однажды, напившись пивом и сидром до пресыщения, он возвращался из Эшенлоха — где работал во время жатвы — в Обераммергау, где у него оставалась жена и дети. Но, или выпитое им пиво было дурного качества, или сидр приготовлен был из слишком неспелых яблок, только он почувствовал себя дорогой очень дурно, и, придя домой, умер в страшных конвульсиях.