Чтение онлайн

— Ты ударил меня, а потом овладел мною. Сбросил в меня свое семя. — Она плюет. Но плевок не попадает в лицо, а остается где-то в волосах и влажностью на ухе. — И я его вытравила. Кислыми пилюлями и кашицей, от которой все внутри жжет.

Она усмехается, и я вижу на ее лице ненависть. На этот раз она видит меня отчетливо, голова опущена, волосы падают, глаза темные. Она скалится. Бросает мне вызов.

Я помню, как она лежала в темно-синем озере своего платья. Бесчувственная. Голос из колючих зарослей, может быть, мой, может быть, Кориона, а может быть, оба голоса, слитые в унисон, велят мне убить ее. Мой отец мог дать такой совет. Бескомпромиссность. Желание превращает мужчин в полных идиотов. Но я ее не убил. Голос велел мне овладеть ею. Но я лишь коснулся ее волос. Тем, что я хотел, нельзя было овладеть.

— Нечего сказать, Йорг? — Она снова плюет. На этот раз попадает в лицо. Я моргаю. Теплый плевок стынет на моей щеке. Она хочет меня разозлить. Ей безразлично, что я могу сделать. — Пока твой ребенок не успел вырасти достаточно большим, я излила его из себя кровью.

Я не знаю, что сказать. Какие слова здесь уместны? Я не могу верить себе. Я должен верить своей памяти, в прошлом события были извлечены из нее, но к ним никогда ничего не добавлялось… но кто может принять на веру слова Йорга Анкрата? Только не я.

Я завожу руку Катрин ей за спину и веду ее через кладбище в ту сторону, откуда я пришел. Мои пальцы оставляют на ее коже белые отметины. Я слишком крепко держу ее? В своем воображении я не раз держал ее в своих руках, но сейчас у меня такое чувство, будто я разбил что-то драгоценное и несу в руках осколки, зная, что их нельзя склеить.

— Ты собираешься сделать это снова? — Ее злость испарилась. Я чувствую ее растерянность.

— Нет, — отвечаю я.

Мы продолжаем идти. Ежевика цепляется за ее платье. Каблуки ее сапог оставляют след, который даже слепому трудно не заметить.

— Я оставила лошадь привязанной. — Это не та Катрин, которую я в тот день оставил лежать на полу. Та Катрин была резкой, умной, а эта словно только что проснулась и все еще пребывает в полудреме.

— Я выйду замуж за принца Стрелы, — говорит она, косясь на меня из-за плеча.

— Я думал, ты не хочешь быть призовой наградой, — говорю я.

Она смотрит в сторону.

— Мы не всегда можем получить то, что хотим.

Она нужна мне. Интересно, а я могу получить то, что хочу?

Мы идем молча до тех пор, пока из подлеска не появляется Красный Кент. Мой меч висит у него через плечо.

— Король Йорг, — кивает он. — Миледи.

— Отведи ее к сэру Макину. — Я отпускаю ее руку.

Кент делает знак Катрин идти по тропинке, которую он только что охранял.

— Кент, смотри, чтобы с ней ничего плохого не случилось. Особенно смотри за Роу и Райком. Скажи, что я разрешил отсечь им руку или иную часть тела, если они осмелятся к ней прикоснуться. И сворачивайте стоянку. Мы оставили след от того места до сюда. — И я иду в другую сторону.

— Куда ты? — спрашивает она.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, вытираю плевок со щеки.

— Кто нашел тебя?

— Что?

— Кто нашел тебя после того, как я тебя ударил? — спрашиваю я. — Какой мужчина был рядом с тобой, когда ты пришла в чувство?

Катрин нахмурилась. Пальцы скользнули к тому месту на голове, по которому я ударил.

— Монах Глен. — Впервые она посмотрела на меня прежним взглядом — умным и проницательным. — О.

Я ухожу.

Клац, и шкатулка снова закрылась, окоченевшие пальцы захлопнули ее.

Я в горах, по колено в снегу. Голени ломит от боли. Я споткнулся о лопату.

Есть мужчины, которые должны взойти на гору, а есть мужчины, которые сами как гора. Горгот, хотя я и не могу назвать его братом, был выкован из качеств, которых мне недоставало.

В книгах из библиотеки моего отца говорится, что до Тысячи Солнц ни одна гора никогда не изливала лаву в пределах тысячи миль от горы Халрадра. Там говорится, что Зодчие бурили скважины, которые обеспечивали доступ к расплавленной крови земли, и пили ее силу. Когда солнца выгорели, остались раны. Земля кровоточила, и Халрадра со своими сыновьями родился в огне.

Горгот принес меня туда, где ждал Синдри. Солнце снаружи все еще светило, хотя я чувствовал, что должно было быть темно. Я пришел в себя на полпути спуска с горы, мерно раскачиваясь и подпрыгивая на широкой спине Горгота. Они возвращались по очереди — мои ощущения. Вначале — боль, только боль, затем, спустя целую вечность, запах моей собственной обгоревшей плоти, привкус блевотины, звук моего стона и, наконец, размытая картина черных склонов Халрадры.

— Господи, убей меня, — прошептал я. Слезы катились по моему лицу, каплями падали с кончика носа и губ, я мешком висел на плече Горгота.

Не Гога мне было жаль — самого себя.

В мою защиту работал тот факт, что часть моего лица сильно обгорела, так что кожа полопалась, и это было ужасно больно. Боль усугублялась тем, что я висел головой вниз и бился ею о спину монстра в такт его ходьбе. Я жалел, что не остался в пещере и не умер там.

— Убей меня, — простонал я.

Горгот остановился.

— Убить?

Я задумался.

— Господи. — Мне нужно было кого-то ненавидеть, мне нужно было что-то, что отвлекло бы от огня, разъедающего меня изнутри. Горгот ждал. Он понимал все буквально. Я подумал о своем отце, его молодой жене и их новорожденном сыне, уютно расположившемся в Высоком Замке. — Повременим пока, — сказал я.

Окружающий мир воспринимался обрывочно, пока Горгот не положил меня на листья папоротника и Синдри не склонился надо мной.

— Uskit'r! — воскликнул он на древнем языке северян. — Плохо дело.

— По крайней мере, хоть наполовину я остался симпатичным. — Я повернул голову, чтобы сплюнуть в заросли папоротника кислую отрыжку.

— Надо возвращаться, — сказал Синдри. Он покрутил головой по сторонам, открыл рот и тут же его закрыл.