Чтение онлайн

Несмотря ни на что, они шли и шли на север, и Огонь в чреве Нанги разгорался все ярче.

Тринадцать воинов замерзли среди белого, скрипящего под ногами песка в Белых Горах (которые были похожи на Черную Гору, но несравненно выше, и которые, несомненно, были возведены белыми пауками на пути храброго отряда), а пятеро умерли от голода там же.

На четверых воинов белые пауки наслали чары, и они сошли с ума, когда в одном из поселений узрели обилие еды, познали доступных паучих и мягкие постели, а также отведали колдовской воды, от которой становится весело в душе и легко в голове. Эти четверо решили бросить своих братьев, предать Великого Пьйонгу – мужа Нанги и навсегда остаться в мерзком паучьем селении… Не сумев снять с них заклятие, Манумба приказал убить всех четверых: он не хотел бросать несчастных в оковах проклятого колдовства.

Огненная Черепаха неустанно засыпала и просыпалась, и неустанно Манумба и воины продвигались вперед. Огонь в чреве Нанги разгорался все ярче. Еще немного, и они достигнут воплощения Пьйонги – мужа Нанги.

В отряде осталось столько человек, сколько пальцев на руках и ногах у всего одного здорового мужчины, когда, поздно ночью, они подошли к стене очередного поселения белых пауков. И старый шаман с трепетом в сердце понял: здесь. Вот он, конец долгого пути. Здесь глупые пауки, не знающие ни одного слова Священного Языка Га, прячут воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги. Высоки эти стены, крепки доски, прикрывающие проход внутрь, много пауков с боевыми палками охраняют его. Но ничего. Завтра Манумба проникнет в это сборище камней с пещерами. Завтра отнимет Великого Пьйонгу – мужа Нанги, у пауков. И вскоре Нанга воссоединиться со своим возлюбленным. Со своим мужем. И их свет снова воссияет над деревней НКарргну.

Подождем, пока не проснется Огненная Черепаха.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше, хвала Великому Пьйонгу – мужу Нанги. Они беспрепятственно проникли за стену, остановились на лысом месте, куда пауки почему-то не решались прикатывать свои камни для жилья; когда Огненная Черепаха уснула, Манумба воззвал к силе Вудайю, и та одарила его Светильником Нанги. Ведомые его светом, пятеро лучших из оставшихся воинов отправились за священной статуэткой.

Они не вернулись. Сила Вудайю позволила Манумбе увидеть, как их души возвращаются в живот Нанги… Да, белые пауки оказались не так тупы и неповоротливы, как полагал шаман. Ну ничего, перед Светом в чреве Нанги, и мужем ее – Великим Пьйонгой, и соком муараре на наконечниках боевых палок ничто не устоит.

И он отправил еще пятерых воинов на поиски воплощения святыни. Эти пятеро тоже не вернулись.

Впервые в душе старого Манумбы родилась и зашевелила ножками холодная, скользкая гусеница страха. Неужели белые пауки сильнее воли Великого Пьйонга – мужа Нанги, сильнее непобедимых воинов НКарргну? Не может быть. Или у них есть свой шаман, который охраняет украденное воплощение Великого Пьйонги – мужа Нанги?…

Людей в отряде осталось столько, сколько пальцев на руках одного здорового человека, й рисковать Манумба больше не смел. Теперь он сам поведет воинов в бой за освобождение Великого Пьйонги – мужа Нанги. И пусть Сила Вудайю поможет им. А если все же ему суждено раньше времени вернуться в живот Нанги, что ж… стало быть, на то воля Великого Пьйонги – мужа Нанги.

– Деливио, говоришь, пожаловал? Просит срочно принять его, говоришь? – Ларго потер подбородок, эта примета – знал дежуривший сегодня стражник, который и доложил о приходе Деливио, – указывает на хорошее настроение его начальника.

Начальник городской стражи Ларго с утра пребывал в прекрасном расположении духа, предвкушая этот приход начальника стражи сенатора Моравиуса с той минуты, как ему доложили о бойне, устроенной в «Червивой груше». В которой замазался этот коровий шлепок Деливио. Гора трупов, разгромленный трактир и, главное, самозванство. По показаниям трактирщика наглец выдавал себя со своими людьми за городскую стражу. Ох, повертится он на этом табурете, попотеет, отвечая на вопросы, а их будет много, очень много. Не раз он сюда придет. И покровитель его, сенатор Моравиус, не поможет, закон – есть закон. А если попробует вмешаться в расследование, то… не один сенатор в Сенате. И еще есть столица, куда можно направить жалобу. В столице о Ларго слышали, да и не смогут там не считаться с начальником стражи Конверума. Нет, не будет слишком рьяно заступаться осторожный Моравиус за какого-то солдафона,

А может, его сразу отправить в Пыльный подвал? Пускай поваляется на холодном полу, отморозит себе кое-что, небось не до пышных вдовушек опосля будет. Или все-таки гонять его на допросы – каждый день, изводить неизвестностью, страхом потерять свободу? Нервные переживания тоже, говорят, отбивают охоту гоняться за юбками.

Утром Ларго остановился на том, что, если Деливио до вечера придет сам, то сажать его пока не станет, а если не явится, то послать за ним отряд, доставить в тюрьму – и до полного выяснения. Но в любом случае за ту историю с этой шлюхой Алаккией он отыграется.

Вечера ждать не пришлось – храбрый только перед бабами Деливио прибежал очень быстро. Наверное, поплакался шлюхе Алаккии в подол, посидел в нужнике и сразу после потрусил сюда. Сейчас будет пускать сопли, напоминая о прежней дружбе.

– Пускай обождет в приемной,- распорядился начальник городской стражи, и дежурный стражник, кивнув, удалился.

Ларго решил начать с того, что сгонит последнюю спесь с этого выскочки, подержав его в приемной вместе с рядовыми просителями.

Дверь распахнулась и на пороге объявился улыбающийся Деливио. Позади него в глубине приемной Ларго разглядел корчащегося на полу, держась за живот, своего дежурного стражника.

Ларго был настолько ошеломлен, что бездействовал. Деливио шагнул в кабинет и, прикрыв за собой дверь, запер ее на защелку. Предстоящий разговор должен пройти втайне и без помех. И не так, усмехнулся про себя начальник стражи сенатора Моравиуса, как предполагал этот жирный увалень Ларго…

Конные ряды были, разумеется, самыми шумными и грязными на рынке. Здесь к гвалту человеческих голосов примешивались лошадиные топот и ржание, а к обыкновенной базарной грязи – навоз, солома и овсяная шелуха.

Конан поймал себя на мысли, что, покупая лошадей, а доводилось ему проделывать это нередко, как, впрочем, и продавать их, он почти никогда не мог позволить себе выбирать, не прикидывая, хватит денег – не хватит. Обычно, как вот и сейчас, он высматривал лучшее из того, что подешевле.

Киммериец продирался сквозь толпу из продавцов, покупателей, праздных любителей поглазеть на лошадок, карманников, побирушек, сквозь толпу, которая, как известно, хороша тем, что в ней легко затеряться, скрыться от кого-нибудь… но также в ней без труда за тобой могут следить и следовать, оставаясь незамеченными.

Походив, посмотрев, поспрашивав о цене, северянин, наконец остановил свой выбор на буланом немедийском жеребце, немного грузноватом, но без видимых изъянов, не молодом, но на пути к Морнстадиносу от старости помереть не должен. Да и вообще, все немедийские породы известны своей выносливостью и покладистым нравом. Теперь оставалось сбить запрашиваемую барышником цену где-то так на треть, хотя он, подлец, наверняка загнул где-то вдвое против настоящей.

Начали торговаться. Барышник, схожий ростом и подвижностью с жеребенком, с боем сбавлял цену, цепляясь за каждый медяк, а, расхваливая коня, так приукрашивал его достоинства, будто он продавал собственного сына.