Чтение онлайн

На мой взгляд, роман этот состряпан чересчур лихо, чтобы соответствовать действительности. Куда правдоподобней иная версия, что герцог де Гиз договорился напрямую с комендантом Юсона. Да он и сам это подтверждает: «План, к которому мы приступили с маркизом де Канияком, мне счастливо удался, — признался герцог 14 февраля 1588 года. — Не посвятив никоим образом в наши расчеты саму королеву Наваррскую, мы тем самым обеспечили ее безопасность». Де Гиз имел все основания радоваться успеху операции — ведь она должна была принести Католической лиге «очень большое число поселений и замков, что, — уверял он, — обеспечит провинции Овернь надежную защиту под моей властью…».

Что же до маркиза, то он будет хорошо вознагражден. «Свидетельствуя ему Нашу вечную признательность за оказанные услуги, — писала Маргарита, — Мы уступаем ему все права, на которые могли бы претендовать в провинции Овернь…». Не говоря уж о пансионе в 40 тысяч экю, «который будет выплачен, как только у нас появится возможность»… то есть никогда.

Генрих Наваррский внимательно следил за интригами Маргариты. В письме, адресованном Коризанде, он назвал королеву дьяволом, на которого «удержу нет».

У герцога де Гиза, как и у короля Генриха, было, разумеется, множество других забот, помимо участи Марго. Генрих III запретил герцогу, главе треклятой Католической лиги, въезд в Париж. Однако де Гиза не напрасно звали «королем Парижа»: он принял вызов и 9 мая 1588 года проник в город и явился в Лувр. Едва Лотарингец открыл дверь королевских покоев, как Генрих III с блуждающим взором и мертвенно-бледным лицом остановил его вопросом:

— Зачем вы пришли?

Любой разговор после этого терял смысл: к чему он мог привести? Попытка примирения обречена на неудачу, они враги. Сначала король размышлял, не приказать ли корсиканцам господина д'Орнано убрать «мятежника», но затем отказался от этой затеи, опасаясь, что в таком случае народ пойдет на Лувр. Он предпочел поднять по тревоге войска.

В четверг 12 мая 1588 года парижан чуть свет подняли из постелей дудки и барабаны швейцарцев. Их части, покинув свой лагерь в предместье Сен-Дени, маршировали по городу строевым шагом — как победители на параде. За ними следовали французские гвардейцы с зажженными фитилями своих аркебуз. У ворот Сент-Оноре король сам встретил свои отряды и приказал им взять под контроль стратегические узлы столицы — мосты, кладбище Невинноубиенных, Гревскую площадь, остров Сите.

Короля уже поносили на всех углах: ясно же, раз королевские войска занимают Париж, «брат Генрих» распорядился покончить с вождями Лиги. Грядет новая Варфоломеевская ночь, на этот раз для католиков! Все колокола звонили не переставая, а узкие парижские улицы — в первый раз в истории Парижа — через каждые пятьдесят метров перегородили цепями, бочками с землей и навозом, балками, булыжниками и даже вынесенной из домов мебелью. В этот День баррикад парижане открыли для себя чрезвычайно действенное средство самозащиты от власти… к которому не раз прибегнут в грядущих веках.

Итак, 12 мая 1588 года королевские части, зажатые со всех сторон, оказались совершенно беспомощными: они не могли ни наступать, ни отступать, ни даже соединиться, чтобы действовать сообща. В белом коротком камзоле, помахивая тросточкой, Меченый прогуливался от одной баррикады к другой. Невероятно! Казалось бы, в этот день он мог все — но он не смел. Вняв просьбе Екатерины, он согласился положить конец мятежу. Не без труда герцогу удалось успокоить парижан, «похожих на разгоряченных быков», и он испытывал редкое удовольствие от унижения короля, когда соблаговолил пощадить его швейцарцев и гвардию. По приказу де Гиза в баррикадах проделали проходы, и через них королевские отряды в самом жалком состоянии возвратились в Лувр. Тем не менее вечером добропорядочные «баррикадостроители» отказались идти спать.

— Завтра мы пойдем на Лувр и повесим брата Генриха в его дворце!

К пяти часам вечера король принял решение спасаться бегством. Он вышел из Лувра через одну из галерей, которая ближе всего подступает к набережной Сены, и сделал вид, будто намерен прогуляться в саду Тюильри. Сохраняя полное спокойствие, он направился к конюшне и подал сигнал. Сопровождаемый министрами, швейцарцами, французскими гвардейцами, а также личной охраной, король галопом понесся к деревне Шайо. Прискакав на вершину холма — сегодня это площадь Трокадеро, — Генрих III обернулся и послал Парижу свое проклятие «за коварство и неблагодарность после стольких благодеяний, сотворенных его королевской десницей», и поклялся, «что дорогу обратно проложит себе только силой оружия».

Вернется, однако, уже не он, а Генрих IV!.. Что же касается Марго, то она возвратится в столицу много позже — через семнадцать лет.

Как только все эти новости дошли до Маргариты в Юсон, она поняла — происходящее не в ее пользу. Правда, известие о том, что в Блуа собираются Генеральные штаты, возродило надежду.

Сторонники лиги наверняка окажутся там в большинстве, а это позволяло рассчитывать, что герцог де Гиз добьется для нее милости короля. Еще в июле 1588 года Генрих III подписал с Меченым Пакт о союзе, по которому король обязался сдержать свое прежнее обещание — изгнать из королевства всех протестантов и «не заключать ни мира, ни перемирия» с «еретиком» Генрихом Наваррским.

16 октября 1588 года Генрих III разыграл в Блуа комедию королевского величия… Хрупкого величия, едва прикрывавшего столь же хрупкий трон:

— Я ваш король, — заявил он депутатам разных сословий, — король, данный Богом, ваш единственный, подлинный и законный король! Вот почему я не хочу быть в этой монархии никем, кроме как тем, кем в действительности являюсь.

Сидя на своей скамье без подлокотников, герцог де Гиз был, казалось, воплощенным спокойствием. Но вдруг он вздрогнул и изменился в лице: Генрих III, весь в черном, занял свое место на троне и адресовал угрозу лично ему:

— Влиятельные люди в моем королевстве создали разные лиги и ассоциации, — заявил он спокойным и ровным голосом. — Однако, проявляя свойственную мне доброту, я предаю забвению прошлое, а также объявляю, что отныне и впредь те мои подданные, которые не выйдут из этих лиг и ассоциаций или вступят в них без моего согласия, будут обвинены и изобличены в преступлении против монарха.

Король разыгрывал комедию всевластия и всепрощения… Так, словно казнить или миловать было все еще его прерогативой!