Чтение онлайн

Что ж, ты отомстила. И вполне по-бабьи. Но выстрелили почему-то не в тебя, Гюрза. Выстрелили в Марьева. Добилась своего, да?

«Добилась. И горжусь тем. Собаке собачья смерть.

О Сергее Геннадьевиче теперь можно забыть».

Юмашева распахнула холодильник и достала с полки на дверце початую бутылку «Мартини». Посмотрела на свет — осталось больше половины со Дня милиции — и щедро плеснула в кристально чистый бокал. Сегодня можно. Сегодня праздник.

Наконец что-то сдвинулось в этом давнем деле — впервые со времен ее опалы.

С бокалом в руке вернулась в прихожую и встала напротив зеркала. Оглядела себя более придирчиво. Даже не подозревая, что повторяет действия Сергея Геннадьевича незадолго до роковых выстрелов.

Осмотр отражения ее удовлетворил. Конечно, круги под глазами, взгляд усталый, но по-прежнему цепкий, пронизывающий. Змеиный, одним словом. Как у гюрзы. Юмашева усмехнулась и чокнулась со своим двойником в зеркале. Сделала глоток. Потом вернулась на кухню и выключила газ под почти выкипевшей туркой. Если бы у нее сейчас спросили, какого черта она связалась с этим — как его? — Беляковым и делом об убийстве Марьева, она бы ответить не смогла. «Да, „глухарь“ стопроцентный. Да, оперок исполнителя, конечно, не найдет. Если будет без меня работать. А ведь нам исполнитель и не нужен. А кто нам нужен? Чтобы поставить точку во всей этой истории со ссылкой, надобен другой человек. И „скороход“ — опер — как там его, Беляков? — в нашей охоте выступит в роли загонщика».

Она усмехнулась и принялась сыпать любимые пельмени в закипающую воду. А любимые они потому, что она ненавидит готовить: часами вдыхать кухонный смрад и чад, простаивая у плиты, дабы побаловать свой желудок чем-то этаким, вкусненьким. Обойдется желудок и без вкусненького. Да и некогда ей готовить. Если и случается когда — лучше полежать на диване с книжкой, подарить телу и мозгу полную расслабуху. Язва, как же, язва желудка, бойся язвы при такой-то работе, скажет кто-нибудь. Но у нее есть средство, народное и работающее, как уйти не только от язвы, а даже от болячек посерьезней. Каждое утро ложку меда на голодный желудок и запить кипяченой водой. Спасибо одному рецидивисту, научил. И хоть она сама часто пропускает приемы меда, но язвы-то нет, как и не было. А при ее образе жизни и питания уже должна была бы показаться…

Из разбитого окна на лестничной клетке дует немилосердно. Мороз градусов около пятнадцати.

Конечно, погода не самая страшная из питерских, но для оперативников, часа по три ждущих невесть что на темной, провонявшей мочой лестничной площадке, невыносимая. Не потеплело даже после начавшегося днем снегопада. Теперь крупные, размером с мотыльков снежинки бесшумно ударяют в стекло и оседают сугробиком на карнизе; самые же верткие через дыру в окне пробираются внутрь и весело кружатся в мертвенном свете одинокого уличного фонаря. — Рукоять табельного «Макарова», даже спрятанного в теплый карман пятнистой куртки, холодит пальцы. Я ежусь (а также дикобразюсь) и переступаю с одной задубевшей ноги на другую. Под ногами шуршит какой-то мусор.

Опер Алексей Крышкин, притаившийся в закутке позади шахты доисторического лифта, неодобрительно на меня косится, но молчит. А чего ему — конечно, там, в закутке, лучше — отопительные трубы рядом и не дует. А я вот должна на самом сквозняке торчать, придатки отмораживать…

Почему всегда так получается? Почему буквально во время всех операций я оказываюсь на самом невыгодном месте? Если летом — то на солнцепеке или под проливным дождем, если зимой — то, пожалуйста, на таком сквозняке, что человека с железным здоровьем в гроб загонит, не то что меня, постоянно простуживающуюся…

Итак, мы в засаде. Засада. Самая паршивая штука во всей работе опера. Хуже, пожалуй, только поиск понятых — ноги истопчешь, пока уговоришь какого-нибудь испуганного прохожего помочь следствию. Нынче все ментов боятся почище рэкетиров.

Третий час ночи. Какого же черта ни хрена не происходит?

Сережа Румянцев, расположившийся несколькими ступеньками ниже, шепотом комментирует ситуацию:

— Они, наверное, спать легли. Завтра ж на работу…

Крышкин довольно хмыкает. Молодец Серега.

Шутка несмешная, но в нашем положении и такая сгодится. Пошутил — и вроде спало напряжение.

Потеплело на душе.

Мы пришли сюда, чтобы накрыть наркоманский притон. Пасли его ребята уже давно, но успешно. И теперь настала пора брать. Вот и берем: я, Крышкин. Румянцев и четверо оперов из ближайшего отделения — двое этажом выше, двое перед дверью проклятой квартиры; похоже, действительно все спят.

Нет, не должны. Незадолго до нашего появления, как нам сообщила разведка, туда зашли двое небедных клиентов, похоже, кавказцы. И до сих пор не вышли — черного хода тут нет, да и «Волга» одного из них торчит у подъезда. А из-под двери отчетливо тянет особым запашком, понятным только наркошам и ментам. Так что они там. Ширяются. Как бы не померли от передозировки…

Схема простая: ждем, пока кто-нибудь не подойдет к квартире или не выйдет оттуда. Тогда в открывшуюся дверь вламываются ребятки и скручивают всю шайку-лейку. Иначе никак — пока орлы будут дверь выламывать, хозяева всю дурь успеют в унитаз спустить. И доказывай потом, что тут собрались не на встречу одноклассников. И то, что экспертиза покажет содержание наркотика в крови, ничего не значит — ширнувшийся где-то на стороне уголовной ответственности не несет, а вот сбытчик сядет всерьез и надолго. Поэтому, кстати, наше ожидание преследует еще одну цель: входящего в квартиру (или убывающего из нее) немедля отделяют от сотоварищей и допрашивают, пока тепленький. Колется он (в смысле — сдает сотоварищей, а не иглой в вену тычет) очень быстро: зачем ему, честному, но оступившемуся покупателю зелья идти «паровозом» с гнусными торговцами?

Вот мы и ждем, пока либо туда кто-нибудь сунется, либо оттуда нос покажет. Уже четыре часа ждем.

В душе моей начинает расти вал раздражения.

Я, великий сыщик Гюрза Юмашева, капитан, без пяти минут майор, старший оперативный уполномоченный с Литейного, должна торчать ночью на какой-то вонючей лестнице… Я мысленно посылаю всех и вся на три буквы и поднимаюсь к злосчастной квартире. Крышкин квакает что-то предостерегающее мне в спину, но я посылаю и его. Бездумно берусь за ручку по всем законам должной быть запертой двери и тяну на себя.

Меня всегда интересовало, а что произошло бы, если б я поступила не так, а иначе? Как бы повернулась моя жизнь, не подойди я тогда к той дурацкой двери? Может, тьфу-тьфу, носила бы уже полковничьи погоны, а не ишачила в полиции нравов?

Скатиться туда с Литейного — хуже оскорбления для настоящего опера трудно придумать. Нет, что ни говорите, а судьба есть. Не дерни я сдуру за ту ручку — и как бы все сложилось? Не вышла бы на одну из самых мощных группировок тех лет, не распутала одну из самых хитрых махинаций… И в результате не превратилась бы в обыкновенного ловца сутенеров. Но я совершила самый нелогичный поступок, какой только можно представить себе в той ситуации. Я попыталась открыть заведомо запертую дверь.