Королева сыска
Шрифт:
— Ну не буду же я бегать за бандитом! Пусть сам ко мне придет.
Я действительно так считала. Чего ради суетиться под клиентом, а? Нужна тачка, так приди и возьми. Только сначала ответь на несколько очень нехилых вопросов.
Дерендеев разводит руками:
— Вот видите, товарищи, еще не состоялся суд, а майор Юмашева уже записывает свидетеля в бандиты. Итак, в настоящий момент в разработке у нее находятся только два дела…
— Восемь!
— Товарищ Юмашева, вам дадут сказать слово позже.
Большое спасибо. Тут до меня наконец доходит, что финал работы комиссии известен заранее и вся эта болтология не имеет никакого значения.
Я неожиданно успокаиваюсь. И на дальнейшее смотрю как бы со стороны. Интересно только, за что ж это меня так?
И узнаю про себя массу очаровательных вещей.
Оказывается, я не только злостно саботирую правила внутреннего распорядка отдела (например, никогда не «показываю ствол» руководству отдела, кошмарное преступление!); веду развратный образ жизни (ну да, я дама незамужняя, мужики же табунами за мной бегают — вот и разврат налицо), и т. д., и т. п… Мне смешно. И только странно, что не поперли вообще в три шеи, а послали ловить блядей на Тверскую. На прощанье, когда все, пряча глаза, начинают расходиться, я радостно сообщаю во всеуслышание:
— Это весьма символично, не находите? В безнравственной стране работать в Отделении по нравственности! Хорошо хоть не опером в Подпорожье!
Никто не реагирует. Скоты…
Депрессия навалилась позже, когда я уже сдала ключи от кабинета и сейфа и в сопровождении одного лишь славного парня Вальки Бражникова потащилась на Тверскую. Жизнь казалась законченной. Да и прожитой зря. Ничего я в ней не добилась. Напрасно полезла в эти ментовские игрища. Мужики никогда не допустят, чтобы баба оказалась наравне с ними…
Вот мы и пришли. Улица Тверская, Отделение по борьбе с преступлениями в сфере нравственности. Добро пожаловать в тюрьму. Валя отдает мне сумку и, неловко потоптавшись, уходит, лишь похлопав по плечу на прощанье, как боевого товарища. А я стою, глотаю слезы, и в голове только одно: «За что?.. За что?..»
— Да, ровно в пять. Жди на стоянке возле магазина. Да, сразу за углом. Нет, непредвиденных задержек не будет. И вообще, кстати, мне сегодня задерживаться нельзя, вечером надо быть в одном месте. Так что разговаривать будем только в машине по дороге ко мне домой. Устраивает? Тогда пока.
Она опустила трубку на рычаг. Нарыл что-то оперок Витюша, вон какой голос, аж вибрирует от нетерпения. Хочет побыстрее в бой. Молодость, необстрелянность в прямом смысле этого слова.
Конечно, лейтенант Беляков мечтает раскрыть преступление века, попасть в историю криминалистики, в учебники для студентов юрфака. «Ничего плохого, — подумала Юмашева, — я и сама до сих пор уверена, что еще раскрою преступление. века. Не сейчас, так позже. Но обязательно раскрою. Это как вершина, к которой нужно стремиться, даже если никогда ее не достигнешь. Иначе жизнь становится бессмысленной…»
Через три часа после телефонного разговора, без четверти пять она спрятала в сейф служебные бумаги, попрощалась с коллегами и в три минуты шестого вышла на стоянку возле магазина за углом.
Знакомая «шестерка» с номерным знаком «123», с черным матерчатым котом на цепочке за лобовым стеклом ждала ее на подернутом ледком асфальте.
Галантный Виктор (интересно, он только с ней так или всегда?) выбрался из теплого салона, чтобы помочь ей сесть. Еще через три минуты машина, побуксовав при старте по гололеду, тронулась со стоянки.
— Куда прикажете, мадемуазель?
— Домой прикажу, — ответствовала мадемуазель, не став поправлять опера. На самом деле она уже побывала замужем, очень давно, когда еще считала, что семья есть обязательная составляющая жизни всякой нормальной женщины. Это уже потом выяснилось, что сей радости она лишена и, по-видимому, навсегда. Такова уж ее судьба. Ее рок. Почему? Не сейчас. Позже объясним.
— Домой прикажу, — и назвала адрес, которого Виктор еще не слышал.
— Выкладывай, что там у тебя. — Гюрза, вспомнив о правилах, застегнула ремень безопасности. — Только в темпе, без лирики, времени у нас до дому.
«Шестерка», дождавшись промежутка, влилась в уличный автопоток.
— Значится, так, — подражая Жеглову, кумиру российских оперов, начал Беляков. — Тенгиз наш вот уже четвертый год петербуржец, прописан по улице Бассейной, дом два, квартира сорок два, где и живет. Официальная жена его, Галина Пригоршнева, прописанная там же, обитает у мамы в Веселом поселке, не работает, но при этом в деньгах не нуждается. От супружеских обязанностей, похоже, отстранена.
Они встали у светофора. Пользуясь паузой, Виктор повернулся к Юмашевой:
— В местном отделении Тенгиза знают. Им тоже, как и всей стране, за кавказцами ведено присматривать. Но на него у них ничего нет. В криминале не засвечен, паспорт в порядке. Он даже трудоустроен, числится в каком-то охранном агентстве.
Так что капает ему трудовой стаж для пенсии. Жалоб от соседей на него не поступало, по пьянке не попадался, с коробком анаши в носке тоже не влетал.
Чист, короче. Если не считать давней судимости, еще советских времен, за угон автотранспорта.
Зажегся зеленый, машины поочередно стали радостно приходить в движение. Их черный кот с хитрой усатой мордой снова принялся раскачиваться, ударяясь о лобовое стекло. Гюрза боковым зрением заметила улыбку, растянувшую губы Виктора. Следует полагать, переходит к главному.
— Пошел я по соседям. Показываю удостоверение. Напоминаю про Дагестан и взорванные дома.
Потом говорю, что бдим и начеку, терактов не допустим, потому и собираем негласно информацию о кавказцах.
«Эх, Витя, — подумала Гюрза, — не удержался ты от лирики, хоть и предупредила тебя. А ведь если я сказала, что времени у меня только до дома, то так оно и есть, значит». Но ничего не произнесла вслух — не захотела сбивать его с мысли и настроения.
— Народу такая озабоченность органов нравилась. Выкладывали мне охотно все, что видели и знали за этим Тенгизом. Правда, потом грузили меня своими версиями и домыслами, приходилось честно выслушивать до конца.