Чтение онлайн

Гуннхильд коротко кивнула и проследовала дальше.

Она вся кипела. Сколько еще это будет продолжаться? Может быть, следует попросить отца, чтобы он нашел ей мужа, несмотря на то что она еще молода?

Нет! Оказаться привязанной к крестьянину с руками, на всю жизнь пропахшими хлевом, или к рыбаку, от которого будет разить его уловом, заточить себя в этой земле и никогда не увидеть того, что лежит вне ее, никогда не иметь в своей власти более чем нескольких неопрятных работников? Нет!

Войдя в лес, она несколько успокоилась. Воздух, казалось, был насыщен густой зеленью; временами то тут, то там принималась распевать какая-нибудь запоздалая птица. Сквозь раскидистые лиственные кроны и опушенные сверкающей хвоей ветви сосен проглядывало густо-голубое небо. Красновато-золотые полосы света пролегали почти у самых корней деревьев, прогоняя прочь приземные тени. Лето было в разгаре, и солнце еще не начало прятаться за край мира; оно ходило по небу кругами, поднимаясь от окоема и опускаясь к нему, вечер незаметно переходил в утро, и так повторялось раз за разом. Люди почти не спали, лишь на несколько мгновений смыкали глаза, как будто стремились запастись летней силой жизни к наступлению черной зимы.

На поляне вокруг хижины Сейи ярко зеленела трава, среди которой вспыхивали цветы — фиалки и желтые пятнышки ятрышника. Сама она стояла возле двери. На небрежно собранные волосы она надела травяной венок, на фоне темного платья из грубого сукна выделялось ожерелье из черепов леммингов.

— Войди, — пригласила она. — Я тебя ждала.

Гуннхильд резко остановилась. Она почувствовала, как по ее телу пробежал холодок удивления. В последнее время Сейя казалась более странной, чем когда-либо, она была очень немногословной и часто застывала на месте, не закончив движения, разглядывая нечто невидимое. Она похудела, хотя не казалась больной. Казалось, будто внутренний огонь, тлевший в ней, разгорался все сильнее, питаемый ее плотью — или чем-то еще?

— Правда? — Гуннхильд запнулась. — Я… я уже довольно давно не бывала здесь.

— И никто не был, — откликнулась Сейя. И добавила: — В истинной плоти.

— Что ты имеешь в виду? — Гуннхильд как бы со стороны услышала, что ее голос внезапно ослабел. Готовый выплеснуться гнев отмел в сторону дурные предчувствия. — Я хотела бы прийти, но в последние дни у меня было очень мало свободного времени.

— А у меня его совсем не было. Но войди. Давай поговорим.

Хижина находилась наполовину под землей. Они приподняли юбки и спустились. Гуннхильд села на табурет. Сейя, скрестив ноги, устроилась на полу. Хотя дверь была открыта настежь, вокруг очага, который сегодня только слабо дымился, всегда стоял полумрак. Немногочисленные горшки, миски и предметы кухонной утвари словно пытались спрятаться в тени за ткацким станком. Колдовские предметы, сделанные Сейей за эти годы, — грубо обработанные палки, кости, камни, череп северного оленя, вымазанный давно почерневшей кровью, маленькая глиняная фигурка, которая могла бы быть человеком, богом или троллем, — казалось, наблюдали и прислушивались.

Сейя пропела несколько строф — слишком тихо для того, чтобы Гуннхильд смогла разобрать слова финского языка, — рисуя руками в воздухе при этом какие-то знаки. Стихи то взлетали, то опускались, подобно солнцу в полночь. Гуннхильд почувствовала, как ее кожа покрылась мурашками.

Сейя наклонилась вперед, опершись руками на колени. Она говорила мягко, но ее слова проникали прямо в сердце. Ее глаза мерцали в полумраке, не отрываясь от лица Гуннхильд.

— Ты мой единственный, друг.

Гуннхильд ограничилась довольно сухим ответом:

— Я желаю тебе добра. — И она сама, и ее мечты уже отдалились отсюда. То, что относилось к детству, даже тот день, когда на них напали насильники, — все это порой воспринималось ею как случившееся с кем-то другим. И внезапное пробуждение воспоминаний не доставило ей большого удовольствия.

— Ты хочешь, чтобы я получила свободу?

— Что?

А следующий вопрос заставил ее задрожать.

— Ты поможешь мне вернуться домой, чтобы таким образом самой сделать шаг к величию?

— Но как я могу? — растерянно пробормотала Гуннхильд. — Я не стану предавать моего отца.

— Да какое ему теперь дело до меня? Никакого. И все же он не отправит меня домой. Это слишком хлопотно и не принесет ему никакой выгоды.

— А если бы он позволил тебе уйти, ты все равно не смогла бы одна, пешком пройти через все эти дикие места. Ведь правда?

— Нет, не смогла бы. И все же я преодолела этот путь. Не пешком, нет. По нему прошла моя душа.

— Каким образом? — Гуннхильд затаила дыхание.

— Слушай. Ты знаешь — я говорила тебе, — что на протяжении всех этих лет я очень старалась видеть во сне, что я дома. Меня слишком рано вырвали из моей Саами, от ноай'де — вы называете их колдунами, — которые обучали меня. Я должна была по обрывкам воспоминаний искать мой собственный путь. Песни, которые я складывала, танцы, которые я плясала, палка, которой я била по бревну, вместо бубна, травы, ягоды и грибы, которые я пробовала… — Голос Сейи перешел в неслышное бормотание. — Болезнь… рвота…

Сердце Гуннхильд билось с такой силой, что девушке казалось, будто все ее тело сотрясается.

Спустя недолгое время Сейя вновь посмотрела на нее сухими глазами и сказала очень спокойным голосом:

— В конце концов я нашла то, что нужно. Это боль. Смотри. — Она задрала левый рукав, открыв большой отечный лилово-красный шрам, оставшийся, по-видимому, после сильного ожога. — Боль, соединившись с песней, танцем, барабанным боем, колдовской пищей, выпустила мою душу. Я рухнула во тьму. Но птица полетела прочь отсюда, ласточка, и этой ласточкой была я. Она летела над горами, над лесами, над болотами, над озерной страной, летела быстрее ветра, пока не нашла милые моему сердцу горы Финнмёрка и стойбище людей, пасущих северных оленей.