Чтение онлайн

Джина живет в типовом перестроенном доме на набережной. Здесь таких много. Вечерами в этом районе становится особенно уныло. В первых этажах все заперто, кроме разве что случайного «Спара» [55] , или пустого итальянского ресторана, или тематического паба при новой гостинице. Здешние улицы, отделяющие новые гостиницы от нового жилья, бездушны. Они лишены атмосферы, а поэтому неестественны, что, вероятно, отражает воззрения девелопера на «новое» городское жизнеустройство.

Джина до сих пор не может привыкнуть: какой же это город?

Подъезжает такси.

Водитель оказывается молчуном — удача. Но вместо того, чтобы продолжить маршрут, которым он прибыл — из города, — он направляется к платному мосту. И это логично. Просто Джина не была готова к такому неожиданному столкновению с Ричмонд-Плазой.

Как только они оставляют стройку позади и устремляются через город на запад, Джинины мысли переключаются на совершенно иные предметы. Во что она впряглась? Начиная с понедельника, они с Марком разговаривают: напряженно, остро, почти интимно. Очно или по телефону. Оставаясь при этом абсолютными незнакомцами. Как странно! Теперь она чувствует себя отчасти ответственной за него. Ведь если бы она не навела его на мысль о Ларри Болджере, он не стал бы…

Но нож…

Душа у нее уходит в пятки.

При встрече он показался ей слегка опасным. Выходит, она не ошиблась. Тогда же он показался ей ранимым.

Джина выглядывает в окно.

Мысли ее вскоре размываются, как и пейзаж за стеклом. Он начинает ровно стробоскопически помигивать бесконечной чередой самореплицирующихся пригородных домиков.

Через некоторое время Джина закрывает глаза — одуревшая и полная дурных предчувствий.

Lucy in the Sky… [56]

Теперь он вспомнил. Отец частенько это повторял, а Люси страшно нравилось; она делала вид, что умеет летать… расставляла руки… разбегалась…

Может быть, в саду? Что на фотографии?

Марк меняет положение и корчится. Болит теперь сильно и постоянно; малейшее движение сопровождается дополнительным спазмом. Но ничего другого ему не остается: он должен двигаться. Потому что иначе Люси… Джина… не сможет войти, когда приедет.

Он уже давненько не вставал на ноги и не уверен, что у него получится. Марк опирается спиной о деревянный ящик и подтягивается вверх, дюйм за дюймом, боль за болью, каждая жгучая волна сильнее прежней.

Люси в небесах…

Забавно, но сейчас его сестре, если бы она была жива, было бы столько же, сколько Джине, и, вполне возможно, она была бы даже на нее слегка похожа.

Поднявшись на ноги, он осторожно перебирается, еле волочит ноги, ищет глазами, обо что бы опереться.

Он ослеплен прозрением. Только теперь, увидев свою семью, пусть даже на фотокарточках, увидев их лица, — только теперь он понял, от чего страдал всю жизнь. От одиночества. Он скучал по ним. Чему тут удивляться? Ему ведь было всего пять лет. И он был счастлив. Они были его миром, и он любил их так чисто, безоговорочно и примитивно, как могут только маленькие дети.

А потом однажды все исчезло.

Чему тут удивляться?

Он смотрит на дверь, и постепенно пульсация в сердце входит в ритм с пульсацией в боку, и каждый шаг, каждая секунда становятся чуточку более сносными.

Тут неожиданно выясняется, что охающий и крякающий Марк добрался. Он клацает щеколдой и приоткрывает дверь, впуская внутрь потоки холодного воздуха.

Зачем он позвонил Джине? Непонятно. Просто это единственное, что пришло ему на ум и было осуществимо. Единственное физическое действие, которое не прикончило бы его. Взять телефон и набрать номер: что может быть проще?

Он сделал это инстинктивно. Связался с единственным человеком, имеющим хоть какое-то представление о ситуации, с человеком, способным, например, почувствовать, насколько важны для него эти люди.

И потом, он подумал: вдруг появились какие-нибудь новости?

Он вроде бы перебил ее? Во время телефонного разговора? Вроде бы она собиралась что-то рассказать, а он встрял?

Интересно, что она собиралась рассказать?

Не отрываясь, он смотрит на дверь.

Страшно хочется в туалет. Так, что можно описаться. Привалившись к ящику, он даже подумал: может, не париться и пустить все на самотек? Какая, к черту, разница?

Но потом передумал: нет… придет же Джина.

Он тащится к офису. Добравшись, прижимается лбом к деревянной двери. Ему плохо, он ослаб. Он легко и с превеликим удовольствием рухнул бы прямо здесь на пол.

Но нет.

Он, как слепец, прощупывает стену и подобным макаром протискивается в крошечный туалет. Борется с молнией, и вот уже, слава яйцам, победа. Неожиданно, в самый разгар процесса, он слышит, как на улице захлопывается дверца автомобиля.

Он охает: наполовину от боли, наполовину от облегчения. Увидев, в каком он состоянии, Джина сразу же вызовет «скорую», и он не сможет остановить ее. Но это ладно… теперь уже, на этом этапе, ладно.

С небывалыми сложностями он застегивает ширинку и разворачивается.

Услышав, как закрывается входная дверь, Марк пытается выкрикнуть что-то типа: «Я здесь», «Я в туалете» или хотя бы просто: «Джина», но дальше губ звуки идти не желают. Во рту тотальная засуха.

Потом он слышит голос и замирает. А ведь это не Джина.

— Здравствуйте!

Голос-то мужской.

— Здравствуйте. Мистер Гриффин?

Мистер? Да кто же это?

Шаги по бетонному полу.

— Ау? Есть кто-нибудь?

Говорящий понемногу раздражается; Марку становится страшно. Он не двигается, просто подпирает стену, ждет.

В следующий раз голос раздается ближе: то ли в офисе, то ли в дверях, то ли рядом с дверями.

— Гриффин?

О мистере уже забыли.

Марк молчит.

Опять раздаются шаги, на этот раз по дереву: значит, вошелв офис.

Дверь в туалет открыта, поэтому Марку…

Вдруг воздух рассекает резкий звук. Рингтон мобильника — тема из популярного кинофильма. На мелодию накладывается вздох раздражения. Мобильник затихает.