Коррида
Шрифт:
– Ладно. Я не буду этого повторять. Объясните, что вы имели в виду. Однако, я думаю, вы все же не будете отрицать, что попросили пощады.
Фауста медленно опустила руку с кинжалом.
– Да, я попросила у тебя пощады, – спокойно сказала принцесса. – И сделаю это снова… Ты говоришь, что я трусиха… Но послушай, Пардальян: я только что была готова пронзить себя вот этим кинжалом. Поверь, чтобы обратиться к тебе с этой просьбой, мне понадобилось в тысячу раз больше смелости. И, сделав это, я засвидетельствовала тем самым свою любовь к тебе.
Шевалье удивленно уставился на Фаусту.
– Слушай дальше, Пардальян, и ты все поймешь, – принцесса понемногу оживлялась. – Да, я хотела убить тебя, признаю, я пыталась добиться этой цели самыми ужасными способами… Я была жестокой и бессердечной, но я любила тебя, Пардальян… Я всегда любила тебя… А ты презирал меня… Понимаешь? Да, в своей ненависти я была безжалостна и отвратительна, но зато в своей любви… ты понимаешь меня? Пардальян, я не хотела, чтобы однажды твой сын спросил тебя: «Что вы сделали с моей матерью?» Я не хотела, чтобы это произошло… потому что я мать твоего сына. Теперь ты понимаешь, почему я взмолилась о пощаде? Понимаешь, почему ты не можешь убить мать своего ребенка?
Шевалье остолбенел. Он ожидал услышать что угодно, но только не это. Как? Он – отец? У него, у Пардальяна, есть сын? И он узнает об этом при таких необычных обстоятельствах!
Похоже, это объявили ему не для того, чтобы разбудить в нем родительские чувства.
Казалось, Пардальян воспринял это известие равнодушно, однако же шевалье потребовал, чтобы Фауста все ему объяснила. Принцесса пересказала ему события, описанные нами в первых главах этой истории. Пардальян внимательно выслушал ее рассказ.
– Итак, сейчас мой сын находится в Париже, под наблюдением вашей горничной Мирти… А вы, достойная мать, не смогли найти времени заняться вашим ребенком… Конечно, вы ведь были очень заняты, причем такими серьезными делами… Ладно, что сделано, то сделано.
Фауста опустила голову.
– Что вы собираетесь делать? – спросила она.
– Вернуться в Париж, разумеется, потому что моя задача выполнена.
– Бумага у вас?
– Конечно! А каковы ваши намерения?
– Мне тоже здесь больше нечего делать…
Сикст V умер. Я хочу уехать в Италию. Надеюсь, мне позволят жить там спокойно.
Они посмотрели друг другу в глаза, потом отвели взгляд. Ни шевалье, ни Фауста не сказали ни слова о будущем своего ребенка. Видимо, у каждого был свой план, и никто не хотел его раскрывать.
Пардальян холодно поклонился:
– Прощайте, сударыня!
– Прощайте, Пардальян! – ответила Фауста тем же тоном.
ЭПИЛОГ
Вернувшись вместе с Тореро на постоялый двор «Башня», Пардальян встретил там какого-то доминиканца, который его терпеливо ждал. Доминиканца звали дон Бенито, и был он одним из секретарей Эспинозы. Именно этот монах так ловко сумел отнять у Фаусты вожделенный пергамент.
Дон Бенито сказал, что монсеньор великий инквизитор велел сообщить его милости, что его величество назначил прощальную аудиенцию господину послу на воскресенье. Монах вручил Пардальяну охранную грамоту и чек на пятнадцать тысяч золотых дукатов на имя дона Сезара Тореро, подлежащий оплате в любом городе Испании и Франции, а также в Париже.
Король очень любезно принял господина посла и заверил его, что Испания непременно признает его величество короля Наварры королем Франции в тот день, когда его величество перейдет в католическую веру.
Эспиноза попросил господина посла согласиться принять от него подарок на память. Великий инквизитор сказал, что хочет вручить его самому храброму и достойному дворянину из тех, с кем ему приходилось сражаться.
Пардальян не стал скрывать своей радости: это была великолепная шпага, сделанная лучшими оружейниками Толедо.
Шевалье понравилось, что это была не парадная рапира, а самая что ни на есть простая и надежная. Однако, вернувшись на постоялый двор, он обнаружил, что рукоятка этой простой с виду шпаги украшена тремя бриллиантами, самый маленький из которых стоил не менее пяти-шести тысяч экю.
Благодаря неустанной заботе своей возлюбленной Чико быстро поправлялся. Отец Хуаны, старый Мануэль, был поначалу недоволен, что его прелестная дочка выходит замуж за какого-то оборванца, но после того, как Тореро подарил малышу пятьдесят тысяч ливров, старик сменил гнев на милость.
Луис и Хуана обвенчались, и самым почетным гостем на свадьбе был шевалье.
Эта свадьба оказалась настоящим событием. В доме Мануэля собралась вся городская знать. Когда гости увидели молодых, то любопытство сменилось восхищением: так прелестна была эта пара! Поздравлениям и добрым пожеланиям не было конца.
Само собой разумеется, что, как только Чико выздоровел, Пардальян продолжил обучать его фехтованию, не переставая удивляться быстрым успехам своего ученика.
Наконец Пардальян, Тореро и Жиральда покинули Севилью. Их ждала Франция.
Спустя примерно месяц после своего отъезда шевалье принес Генриху IV драгоценную бумагу и дал ему подробный отчет в своих действиях.
– Фу! – выдохнул Беарнец, разрывая пергамент на мелкие кусочки. – Черт подери, сударь, я дважды обязан вам своей короной!.. Не отрицайте, у меня хорошая память. Могу ли я что-нибудь сделать для вас?
Пардальян простодушно улыбнулся:
– Сир, ваше предложение очень кстати. Я как раз хотел попросить ваше величество об одном одолжении.
– Что ж, посмотрим, что это за одолжение, – ответил довольный король, – и если вы не будете слишком требовательны…
В этот момент король подумал: «Да, как же, не будешь ты слишком требовательным!»
А у Пардальяна в голове пронеслось: «Если вы не будете слишком требовательны! В этих словах – весь Беарнец!»
Вслух же шевалье вежливо произнес: