Чтение онлайн

– Стой, птичка, назад! – Я торопливо качнул клетку, чтобы носитель умолк и можно было перезапустить фонограмму. – Давай-ка еще раз с самого начала. Дру-жба. Ну же, дорогуша, зажигай, не жмись. Колбасы у меня все равно больше нет… Дру-жба. Дрю-жьба!

Ворон потерся головой о прутья и начал с того же места:

– Др-рюжьба мэжьду нашими нар-родами тэпэр-р будэт кр-рэпнуть…

На этот раз я слушал запись с совсем другими чувствами. Гортанный кавказский акцент отзывался в моих ушах нездешней музыкой. В содержание речи я даже не пытался вникать – какая разница? Сердце трепетало, по спине бежал холодок, под ложечкой сладко сосало, а перед глазами прыгали большие цифры с огромными нулями. Если это действительно Сталин, лихорадочно думал я, то мой сегодняшний провал в магазине «Сиди и слушай» – вовсе не провал, а, наоборот, знак судьбы, счастливый лотерейный билет, пропуск в прекрасный мир, где не надо ездить на работу с двумя пересадками и покупать к обеду пирожки в подземном переходе.

Вопреки легендам о повсеместном долголетии говорящих пернатых, средний возраст нашего носителя обычно не превышает пятидесяти лет, а импортного – сорока. Однако бывают исключения: при хорошем уходе или удачном раскладе носитель может прожить и сто, и сто пятьдесят, в отдельных случаях даже перевалить за двести.

Такие птичьи дедушки и прадедушки на особом счету. Все, что вылупилось из яйца до середины прошлого века, считается антиком. Сам по себе почтенный возраст еще не означает высокой цены, но в тех случаях, когда антика удается разговорить и выудить слова из прошлого, его рыночная стоимость подскакивает.

Около года назад во Франции умер попугай, принадлежавший одному из наполеоновских гренадеров, участников русского похода. Ничего особо ценного первый владелец носителю не рассказывал – так, жаловался на хронические болячки и холодные сортиры. Тем не менее историки смогли вписать в учебники две-три новые строки, а последний хозяин птицы успел получить нешуточные комиссионные. И это лишь за голос неизвестного солдата! Если бы на антикварном носителе оставила след какая-то историческая шишка – сам Наполеон, к примеру, – сумма стала бы заоблачной.

По статистике, среди ста тысяч носителей реальных антиков не больше сотни. Из тысячи антиков только два-три общались со знаменитостями и записали оригинальные фонограммы. Я читал в «Известиях», что на аукционе «Сотбис» за гиацинтового ара с официальной записью первой речи британского премьер-министра Черчилля в палате общин недавно отвалили три миллиона фунтов. Англичане вообще ценят антиков больше, чем кто другой. Традиция, что ли, такая? В Лондоне их знаменитый Тауэр до сих пор охраняют двенадцать воронов-ветеранов, с тремя из которых лично говорила королева Виктория. Если этим птицам повезет прожить еще лет десять, то они будут стоить дороже здания, которое стерегут.

Чужие вожди ценятся на Западе, ясное дело, подешевле, чем их собственные, но тамошние богатые коллекционеры антиков хватают сегодня любые фонограммы. Тем более что голосовой отпечаток Сталина на носителях сейчас куда большая редкость, чем голос того же Черчилля. При жизни генерального секретаря, конечно, велась подробная запись, но вскоре после его смерти Москву накрыла внезапная вспышка птичьего гриппа, и в архивах почти ничего не осталось. Поэтому на «Сотбис» за носителя со сталинской фонограммой должны отвалить не меньше чем полмиллиона фунтов.

– Дорогой ты мой… – Я бережно приподнял и опустил клетку, не дожидаясь окончания речи. Лучше бы мне пореже проигрывать эту запись, чтобы раньше времени не заездить бесценную дорожку.

Ворон умолк и тут же протиснул кончик клюва между прутьями, ожидая поощрения. Делать было нечего – пришлось идти на кухню, вскрывать для вымогателя заветную баночку шпрот и перекладывать на отдельный подносик горку безголовых рыбок. Ешь, золотой, ешь.

Пока носитель расклевывал последние остатки съестного, я думал о том, на что потрачу деньги. По правде говоря, у меня уже давно вымечтался стройный план, как обойтись с внезапным зарубежным наследством, или, допустим, с найденным в огороде кладом Ивана Грозного, или с джекпотом в Спортлото, или с прочими столь же фантастическими незаработанными деньгами: купить квартиру на Воробьевых горах, поставить себе настоящий «сименсовский» телеграфный аппарат и заказать собрание Моцарта на пяти фирменных носителях. Затем взять отпуск минимум на полгода, валяться на диване, смотреть на Москву свысока, грызть фисташки, читать книги, листать комиксы, слушать нетленную классику и ловить кайф. И чтобы никакого тебе Филиппа Киркорова, ни-ни…

Однако все это счастье бездельника возможно при одном условии: если моя птичка – подлинный антик, а не новодел.

Первое, что проверяют эксперты «Сотбис», – биологический возраст носителя. За новоделов при качественной перезаписи тоже удается кое-что выручить, но это уже совсем не те деньги. Копию можно сбагрить историкам, а коллекционерам подавай оригиналы.

Я внимательно пригляделся к носителю. Судя по цвету радужки, окрасу клюва и размеру зрачка, моему сокровищу никак не меньше сороковника. Это – нижняя граница. Верхнюю мне на глазок ни за что не определить. Придется действовать строго по науке. Метод небыстрый, немного болезненный, зато сегодня самый надежный.

– Извини, бриллиантовый…

Пользуясь тем, что ворон углубился в шпроты и временно ослабил бдительность, я коварно просунул сквозь прутья клетки пинцет. Носитель, увлеченный едой, не сразу заподозрил подвох, а когда почуял неладное и каркнул возмущенно, было уже слишком поздно: одно из его рулевых перьев оказалось у меня в руке.

– Все-все, ешь и успокойся, – сказал я расстроенной птице, – больше никаких жертв, обещаю, это первая и последняя. У тебя ведь при себе нет паспорта с датой рождения, верно? Вот мне и приходится искать ее опытным путем. Если нам с тобой повезет, твой новый хозяин будет кормить тебя не шпротами, а такими сказочными суперделикатесами, какие мы, простые инспекторы ФИАП, не то что попробовать – даже вообразить себе не можем…

Я ножиком откромсал двухсантиметровый кусочек очина у основания стержня пера, упаковал трофей в маленький конвертик из вощеной бумаги и на мгновение задумался: кого из скворцов послать к Горчакову – Карла или Фридриха? Ладно, пусть летит Карлуша. Все-таки Фрица иногда подводит зрение. Недавно он перепутал два здания с колоннами и вместо МУРа влетел в Большой театр.

Вытащив скворца из клетки, я аккуратно обернул конвертик вокруг птичьей лапки и примотал его тонкой полоской скотча. Следующая фаза – набубнить месседж. Для этого я поднес Карла поближе к лицу, щелкнул пальцами, чтобы привести носителя в рабочую готовность, и медленно, по слогам, озвучил шрайб-команду:

– Ле-бе-да!

Скворец вздрогнул, зажмурился и замер. Теперь можно было писать.

– Привет, Сережа! – сказал я. – Это Иннокентий. В аттачменте высылаю образец. Будь другом, проверь его вне очереди. Когда получишь результат, сразу телеграфируй мне домой. С меня пиво.

Для проверки качества записи я вновь щелкнул пальцами. Карл дисциплинированно ожил, раскрыл глаза, встряхнулся, почистил перышки, а затем произнес моим голосом с моими интонациями:

– Привет, Сережа! Это Иннокентий… – и дальше слово в слово.