Чтение онлайн

– Не обольщайся, – фыркнул «дедушка». – Мананнан Мак Лир – брат матери Этне. Нынче они в ссоре, но и мне Мананнан помогать не станет, чтобы не вызвать гнева сестры. Поверь, Кайлих способна даже владыке моря попортить кровь.

– Да уж верю… – проворчала я, поправляя лямку заплечного мешка. Вроде бы и не кирпичами нагружен, что же так тяжело-то? С тоской вспоминался мой походный рюкзачок с анатомической спинкой, мягкими лямками, регулируемой подвесной системой и поясником…

– Да не зевайте! Под ноги смотри, Айвэнз! – крикнул сид.

– А я чо? Я ничо!

Так и шли по улочкам ночного Выборга, пробираясь под покровом Фет Фиада неведомо куда. Хотя… Я покрутила головой, недоверчиво щурясь. В темноте, конечно, ориентироваться сложно, да и не сравнить тот Выборг, который я помнила, с нынешним, однако кое-что все-таки знакомо. Так… Мимо замка мы прошли – башня святого Олафа точно осталась справа, пролив перешли по мосту и стали забирать правее, спотыкаясь на крутых тропинках там, где столетия спустя появятся знаменитые Аннинские флеши. Здесь, среди скал и сосен острова Твердыш, человеческого жилья уже не было. Не было в этом веке, но в моем времени, если память не врет, где-то здесь стоит поселок – как же он назывался? Значит, мы идем по направлению к Защитной бухте, то есть…

– Монрепо! – догадавшись, я аж по лбу себя шлепнула. – Точно!

– Какое-такое репо? – Прошка, замерзший и сонный, зябко поежился, но любопытство уже привычно победило в нем усталость. Вот ведь неугомонный! Ни одного незнакомого слова не пропустит!

– Монрепо, – вздохнула я, оглядываясь. – Здесь усадьба одного барона… будет. А потом заповедник и музей.

– А-а, – то ли протянул понимающе, то ли просто зевнул парнишка. – Ну, ежели так, то…

– Не спать! – рявкнул Диху, и мы с Прохором синхронно вздрогнули и проснулись, а то ведь и впрямь засыпать начали. Сид добавил уже мягче: – Не топчитесь на месте, замерзнете. Уже недалеко.

Не знаю, как я еще умудрялась передвигать ноги, которые изрядно закоченели. Снегу здесь, между сосен и скал, было местами по колено, а кое-где и по пояс. Сид, к слову, тоже не порхал по насту, а проваливался, отряхиваясь и тихонько ругаясь по-гэльски. Сразу видно, не эльф ни разу. Не легконогий потому что. Больше на ворона смахивает, когда этак вприпрыжку да по лесу…

– Пришли, – внезапно объявил Диху, и я, моргнув и протерев глаза, вдруг увидела: действительно пришли. Вот же мысок – знакомый, кстати, совсем не изменился за триста лет. Я тут, помнится, купалась даже – неудачно, напоролась ногой на какую-то арматуру в воде, потом швы пришлось накладывать…

Пока вспоминала, сид умудрился моментально собрать какие-то ветки – сами, что ли, нападали к ногам сына Луга, вдруг возжелавшего кучу хвороста? – сгреб их вместе, прищелкнул пальцами, и ночной лес озарил яркий и рыжий цветок костра. И сразу стало не то что тепло – даже жарко; завозился, утирая нос, Прошка, затих пронизывающий ветер с моря, и я почувствовала, что действительно успела порядком закоченеть. Зато теперь оттаиваю.

– Садимся и ждем. – Сид сбросил на снег заплечный мешок и жестом предложил нам сделать то же самое.

– А долго ждать-то?

Диху пожал плечами, уселся и нахохлился. Точно ворон!

– Как пойдет, – буркнул сид. – Этот огонь они не пропустят.

– А кто – они? – шепотом спросил Прошка.

– Кто надо! Закрой рот, отрок, и займи свою голову какими-нибудь мыслями. Желательно богоугодными.

После такой сидовой отповеди спрашивать насчет обещанной помывки стало как-то совсем неуместно. Вот я и не стала. Постаралась устроиться поудобнее, так, чтоб и к костру поближе и чтоб одежду не подпалить. И уставилась на огонь, завороженная пляской его языков.

Воспоминания подкрались незаметно, но вполне закономерно. А как же? Ночь, снег, костер, тишина. Только ветер посвистывает в соснах да Прохорус носом шмыгает.

И вдруг вспомнилось, как всегда, некстати: март, далекий и невозможный март года, который еще только наступит через четыре сотни лет. Костер на берегу – точно такой же костер. Ночь, и те же звезды, и сосны – другие, но словно такие же. И ветер подпевает самому прекрасному, самому лучшему парню на свете, и огонь отражается в его глазах, а над спящим Монрепо разносится: «Прочь, прочь, прочь от родного фиорда уносит драккар»…

Любила ведь, любила и себя не помнила, не видела, не замечала ничего, кроме… Глаза. Руки. Голос. Голос у него был волшебный. Такой, что подпевать я решалась только шепотом, почти беззвучно, одними губами…

Как, когда, куда пропал тот восемнадцатилетний мальчик, в которого я, тоже юная, тоже невинная, влюбилась тогда так страшно? Кто подменил моего Даньку, того светлого и искреннего, поющего о ярлах и конунгах, с которым не страшно было ни в мартовском лесу, ни на ночной проселочной дороге, ни по колено в болоте, ни в горах? За которым я все перевалы в Хибинах прошла легко и радостно? Как и когда на место моего Даньки просочился, прополз алчный лентяй и засранец, вор и подонок, и просто обычная сволочь? Кто и когда его подменил?

Или он всегда таким был, просто я не замечала?

Или нам просто-напросто не стоило сходиться? Не нужно было разрушать нашу общую сказку? Но песня осталась. И лес, и ночь, и скалы, и сосны. И я сама не заметила, как пою, тихо-тихо, чтобы никто, даже чуткий Диху не услышал…

Но сид, конечно, услышал. И ожег меня разъяренным шипением:

– Думай, что поешь!

Я осеклась и испуганно вжала голову в плечи. А ведь и правда… Не время и не место для таких песен. Мало ли кто может услышать и явиться?

– Умерь свой гнев, туата, – прошелестел вдруг голос откуда-то из темноты, оттуда, из-за границы света, очерченной нашим костром. – Пусть дева-скальд закончит. Мне по нраву такая виса, отчего же не по нраву тебе?

Голос был замогильный. И знаете, это никакая не метафора.

Кеннет

Кеннета распирала бесовская, чисто маклеодовская гордыня. Еще бы! Ведь его внушительная коллекция шрамов пополнилась следами от тролльих когтей. Когда-нибудь, даст Бог, он похвастается ими родне, а может, и будущим сыновьям покажет, чтобы ведали: их отец в свое время знал толк в ратных забавах.