Чтение онлайн

Неожиданно для себя я встал и подошёл к косяку. Прислонился спиной — макушка как раз совпала с той самой отметиной, где случайно давным-давно откололся кусочек краски.

— Помнишь, что ты говорила? — я посмотрел на мать. — Когда дорасту — стану космонавтом. Я не пойду в железнодорожный, мама. Я подам документы в аэроклуб имени Чкалова. Потом — в летную академию. А затем…. полечу на Луну.

Я сказал это почти без пауз, вполне успев всё обдумать.

— На Луну? — охнула мать и села на табуретку, прижав руки к груди.

Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, думала, что шучу. Но весь мой вид, судя по всему, говорил ей об обратном. Тогда она покачала головой:

— Серёжа, ну что за детские мечты? Космонавты — это единицы, избранные. Туда всех-то не берут. А нам с тобой жить надо, и так тяжело без отца. Машинист — это почётно, надежно. Зарплата хорошая, паёк, бесплатный проезд. Общежитие дадут. Женишься — в очередь на квартиру встанешь. А космонавты — это…

Я слушал мать, она что-то еще говорила, убеждала. Я размышлял, откинулся на табурете, упираясь затылком в прохладную стену. Глаза сами поднялись к потолку, но видел я не трещинки на побелке, не паутинку на плафоне, а… небо… бескрайнее, звёздное…

— С детства не переставал мечтать о небе, — тихо сказал я. — Даже когда делал вид, что «перерос». Я смотрю на потолок и вижу его, оно манит меня. Всегда манит, мам.

Мать вздохнула, переплетая пальцы на столе:

— Синица в руках лучше журавля в небе, сынок… Ты же понимаешь. С твоими оценками… и особенно по физкультуре. С твоим здоровьем…

Я медленно повернул голову. Поймал её взгляд.

В моих глазах — спокойное пламя, упрямое, как заря над степью. Без крика, без вызова. Просто — уверенность. Та, что не спорит. Та, с какой идут до конца.

Мама вдруг замерла, перестала доказывать. Словно что-то в моем взгляде отозвалось в ней. Глубоко. Как будто впервые увидела не мальчика — мужчину.

— Я справлюсь, — сказал я. — Поступлю. И первым высажусь на Луну. Ты ещё увидишь.

На кухне повисла тишина. Только ходики на стене отмеряли время, не зная, что оно — уже другое.

Мама смотрела на меня долго. Потом уголки её губ дрогнули, и она неожиданно — почти смущённо — улыбнулась.

— Ладно… Попробуй. Но если не получится — в техникум ещё успеем, договорились?

Она встала и, проходя мимо, тихо потрепала меня по волосам — так, как делала когда-то.

Я вдруг вспомнил это движение — будто оно жило во мне всегда. И понял, что не могу ее подвести.

Она молча принялась убирать со стола, но я заметил, как дрогнули её пальцы.

То ли от волнения, то ли от гордости. То ли от того, что мальчик за кухонным столом, только вчера приносивший ей дневник — вдруг вырос.

После разговора с матерью я отправился в свою комнату. Открыл дверь и только хмыкнул. Комната была небольшой, но всё-таки уютной. Металлическая кровать-сетка с блестящими шарами-набалдашниками на спинках, поверх серое шерстяное одеяло в клетку. От него пахло хозяйственным мылом и солнцем. В углу стоял письменный стол из тёмного дерева с откидной крышкой, где аккуратно стояли чернильница-непроливайка и деревянная подставка для ручек.

Над кроватью — вырезки из газет: чёрно-белая улыбка Гагарина, схема ракеты «Восток». Бумага, приколотая несколько лет назад, пожелтела по краям, но смотрелись эти предшественники постеров, как иконы — можно даже сказать, намоленные.

На комоде — рижский радиоприёмник «Спидола», неказистый, желтый, но гордый. Один из самых распространенных транзисторов эпохи. Рядом — самодельная чуть в пыли модель самолёта, склеенная из деревянных реек. Крыло только слегка погнуто, но держится. Видно, делал с душой.

Я подошёл ближе. Провёл рукой по поверхности стола. Снова взглянул на стену с газетными вырезками и вдруг понял: не случайно я попал в этого парня.

Вовсе не забывал Серёжа свои мечты. Только не смог сделать их целями

В нём жило настоящее, ясное желание летать. Зародилось давно и жило долго, до самого последнего времени. Но всё-таки угасло — может, кто-то подсмеялся, может, родственники убедили жить земным, реальным, метить не в звёзды, а в зарплату поудачнее, ну или просто струсил…

Он перестал следить взглядом за журавлём в небе, хотя знал — он всё ещё там, только подними глаза. Но вот теперь — я здесь, и всё будет иначе. Я не позволю мечте снова угаснуть. Пусть горит, пусть зажигает каждое моё дело.

А для начала нужно разобраться с документами. Где прежний Сергей их хранил? Я снова обвёл взглядом комнату и остановился на комоде. Начну поиски с него, вряд ли под подушкой. Подойдя к комоду, открыл верхний ящик и увидел картонную папку, перевязанную тесёмкой.

Подхватил папку, включил радиоприёмник и сел за стол. Развязал тесёмку. Есть! Оно!..

Первым делом увидел своё свидетельство о рождении: «Громов Сергей Васильевич, родился 12 марта 1946 года».

«Значит, мне действительно восемнадцать лет. Самый подходящий возраст для аэроклуба», — подумал я, перебирая бумаги.

Вот и школьный аттестат с оценками. Я пробежался по ним глазами. Не густо, но сойдёт, хотя особенно меня расстроила тройка по физкультуре. Я задержал взгляд на фамилии: «Громов Сергей Васильевич». Звучало гордо, почти как имя героя из любимых фантастических романов, которые стояли у меня на книжной полке рядом с учебниками в моей прошлой жизни.

«Значит, теперь — Сергей Громов», — подумал я, разглядывая свои школьные фотографии. Юноша с худощавым лицом и упрямым подбородком серьёзно смотрел на меня с черно-белого снимка.

Из кухни доносился звон посуды — мать мыла тарелки. Через открытое окно слышались крики ребятни, игравшей во дворе в казаки-разбойники. Я аккуратно сложил документы обратно в папку, только медицинскую справку и фотографии оставил на столе. Нужно будет узнать, подойдёт ли эта справка для аэроклуба…

Но самое главное — нужно срочно начинать тренировки. Всего две недели до подачи документов! Опоздаю, и всё — ждать придётся до следующего года. Или весеннего донабора. Здесь с этим строго, никто никого не ждёт. Или в армию на срочку загребут. А когда призыв в армию? В ноябре–декабре? Здесь раз в год призывают.