Чтение онлайн

— Может быть, продолжим? — постучал он карандашом по листу бумаги, привлекая внимание Эди.

Но та неожиданно выхватила карандаш у него из руки.

— Конечно, это только догадка, но мне кажется, что загадка Галена построена в виде квадрата.

— В искусстве начала четырнадцатого столетия любые ящики, сундуки и шкатулки неизменно изображались в виде плоского квадрата, имеющего только одно измерение. — Даже не стараясь скрыть снисходительность, аспирант в очках бросил взгляд на Бойда Бракстона. — Весьма примитивный подход. Конечно, все изменилось, когда в пятнадцатом веке в распоряжении художника появилась перспектива. Пятнадцатый век — это начало эпохи Возрождения.

«Самоуверенный ублюдок», — мысленно бушевал Макфарлейн, глядя на архаичные стихи, выведенные на стену обеденного зала.

Если бы этот волосатый хорек служил под его началом, он бы вколотил ему тощую задницу между узкими плечами, однако сейчас полковнику требовались знания очкастого умника. И сотрудничество. Хотя он подозревал, что ему придется приложить усилие, чтобы держать себя в руках.

— Для Галена Годмерсхэмского плоский квадрат ничем не отличался от объемного средневекового сундука, который хочет разыскать ваш консорциум. Ребята, вы следите за мной?

Макфарлейн мысленно представил себе, как в четырнадцатом веке изображался в церквях и соборах Ковчег Завета. Хорек прав: скорее всего, бывший крестоносец изобразил бы его в виде простого квадрата.

— Продолжайте, — сказал он, не собираясь отвечать на вопрос аспиранта.

Его люди молчали, все как один. Полковник предупредил их, что лично изобьет всех и каждого стальным прутом арматуры, если у кого-то с языка сорвутся слова «Ковчег Завета».

— Так вот, вернемся к расшифровке этой загадки. На мой взгляд, фраза в первом четверостишии о «граде Соломона» относится к самому Галену, побывавшему во время Крестового похода в Иерусалиме. И на тот случай, если вы, ребята, еще не дошли до этого сами, объясняю, что первый катрен является первой стороной нашего метафорического квадрата.

И снова Макфарлейн промолчал. На самом деле ему было наплевать на первый катрен, поскольку он был уверен, что речь в нем шла о фараоне Сусакиме, а не о Галене Годмерсхэмском. С этой частью истории полковник был хорошо знаком, поскольку она описана в Ветхом Завете, в 3-й книге Царств, 14:25: «Сусаким, царь Египетский, вышел против Иерусалима» и «взял сокровища дома Господня».

Макфарлейна интересовали загадочные послания, содержащиеся в следующих трех четверостишиях. Где-то в этих архаичных стихах Гален Годмерсхэмский намеками открывал, где спрятал Ковчег, священный сундук, позволяющий Богу обитать среди людей. Из которого в последние дни Он поведет свое святое войско против неверных.

Чувствуя нарастающее возбуждение, полковник взглянул на часы, стянувшие левое запястье.

Осталось четыре дня, девять часов и двадцать шесть минут до начала Эйд аль-Адхи, мусульманского религиозного праздника.

То есть у него было четыре дня, девять часов и двадцать шесть минут на то, чтобы разыскать Ковчег Завета.

— Да-да. Квадрат. Очень верное замечание, — усмехнулся Кэдмон. — В конце концов, катрен — это стихотворение из четырех строк.

— А Гален сочинил четыре катрена, — добавила Эди, делая упор на слово «четыре».

— Не говоря о том, что в средневековом искусстве Ковчег Завета, как правило, изображался в виде квадрата. — Продолжая улыбаться, Кэдмон подмигнул: — Вижу, ты преуспела в судоку. А теперь, что нам дает этот метафорический квадрат?

Обрадованная тем, что Кэдмон хочет услышать ее мнение, Эди постаралась не ударить лицом в грязь:

— Я думаю, Гален постарался передать путь Ковчега. И начал он в первом четверостишии с фараона Сусакима, который забрал Ковчег из храма Соломона. Из слов сэра Кеннета нам известно, что Сусаким оставил подношение, призванное усмирить богов, то есть Ковчег, на Ездрилонской равнине.

— Где через двадцать два столетия на него наткнулся отряд рыцарей-госпитальеров во главе с Галеном Годмерсхэмским. — Кэдмон указал на второй катрен. — Похоже, рыцари передрались между собой из-за сокровища, перебили друг друга, и в живых остался один лишь Гален.

Поджав губы, Эди взглянула на последнюю строчку указанного четверостишия и спросила:

— А что это означает: «И, проявив доблесть, забрал святой ковчег»?

— Вероятно, это означает, что Гален Годмерсхэмский сам назначил себя хранителем Ковчега.

— То есть мы определенно на верном пути, так?

— Надеюсь на то.

Если честно, Эди не знала, как относиться ко всему этому. Хотя она с восторгом разбирала тяжеловесные средневековые стихи, в то же время ей было как-то не по себе. Тонкий голосок в голове настойчиво повторял: «Брось все». Повторял снова и снова.

— И из третьего четверостишия очевидно, что Гален отвез Ковчег в Англию, конкретно, на свою родину, в Годмерсхэм, — продолжал Кэдмон, не замечая состояния своей спутницы, — что полностью подтверждается сведениями, занесенными должным образом в «Реестр податей». А вот это кажется мне очень интересным, — продолжал он, указывая на третий катрен: — «Открыв глаза, он увидел страшную чуму, которую накликал».

— Вероятно, Гален решил, что именно Ковчег повинен в эпидемии чумы, поразившей Англию в 1348 году.

— У него были все основания так думать: язвы, покрывающие лицо и тело больного чумой, поразительно похожи на нарывы и язвы, поразившие филистимлян. Божья кара за похищение Ковчега.

Последнее замечание Кэдмона заставило Эди задуматься, какой будет божья кара тому, кто найдет Ковчег. Вообще-то она не верила в проклятия и ведьм, но…

— …свидетельства просто ужасны. В прямом смысле. И текст Ветхого Завета, и катрены Галена буквально пронизаны словом ОПАСНОСТЬ. Выведенным крупным, жирным, угрожающим шрифтом и дополненным черепом с костями.

— Возможно, Гален спрятал этот проклятый сундук в надежде положить тем самым конец чуме. Плохо, что у него не было «Камней огня», чтобы себя защитить.

«Плохо, что у нас нет „Камней огня“», — подумала Эди. К беспокойству теперь примешивался страх. Тот самый страх, который заставляет человека перепроверять, заперты ли все двери, и спать с зажженным ночником.

— Последняя строчка третьего катрена, вероятно, была написана, когда Гален уже был при смерти, — в блаженном неведении продолжал Кэдмон, лишь подливая масло в огонь.