Крафтер
Шрифт:
— Ожил? — я поднял бровь, разглядывая его мутные глаза.
— Есть такое. — хмыкнул граф.
— Ну, тогда вперед!
Мы вышли во двор и под слезливый взгляд Григория уселись в мою новую машину. Дворецкий достал платок и трагично высморкался, когда увидел, что я сел за руль. Махнув ему рукой на прощание, я завел «ласточку» и вдавил педаль газа в пол.
Дорога до портала прошла в усталом молчании. Парни, хоть и выпили целебные микстуры, но все равно чувствовали себя неважно. Они проспали все путешествие. Когда мы подъехали к порталу, я заглушил мотор и ехидно рявкнул:
— Ну что, принцессы, вылезайте. Веселье начинается.
У портала традиционно стояли Клинки. Трое, как горы в чёрных мундирах. Лицо первого напоминало мясо после кулачной дуэли — перекошенный нос, шрам через бровь. Он шагнул вперёд, загородив путь к порталу:
— Кто такие?
— Свои. — я показал ему средний палец с перстнем и щёлкнул планшетом, выводя на экран печать ордена. Зелёная галочка мигнула, а портал над обрывом загудел сильнее, будто разозлённая оса.
Он висел в метре от земли — сине-чёрный вихрь, высасывающий свет из воздуха. Края спирали мерцали, как проводка под напряжением, а в центре пульсировала точка, напоминающая зрачок. Павел Голицын, бледнее снега, судорожно сжал бутылку воды, которую я купил по дороге.
— Морозов… Ты уверен, что…
— Что вы вернетесь целыми? — перебил я. — Фиг знает. Но если вернетесь — однозначно станете сильнее и мужественнее.
Клинки переглянулись. Тот, что преградил мне путь, побагровел, но отошел в сторону.
— Будьте осторожны. — с угрозой в голосе буркнул другой. Им явно не нравился мой перстень.
— Ага, — улыбнулся я и направился прямиком в бездну, краем глаза отмечая испуганные лица приятелей. Они дрожали, как осиновые листья, но последовали за мной.
Портал втянул нас, как пылесос, вырвав из реальности. На секунду тело превратилось в жидкость — кости поплыли под кожей, желудок сжался в комок, а в ушах зазвучал вой, будто сто двигателей ревели в унисон. Глаза выворачивало: синева спирали сменилась вспышками кислотно-зелёного, потом чёрной пустотой. Рука, протянутая вперёд, истончилась до прозрачности, словно меня стирали ластиком.
Выбросило резко — будто пнули под зад. Я шлёпнулся на колени, вдавливая ладони в сыпучий грунт. Земля здесь была чужой: липкая, как варёный рис, и пахла серой. Воздух обжёг лёгкие — сладковато-едкий, с мятной остринкой. Плюм, вывалившийся из кармана в виде смятого носового платка, зашипел, будто говоря: «Это не туман… Это мозги набекрень».
Он был прав. В трёх шагах от нас клубилась зелёная дымка. Она стелилась по земле, как живая, обвивая камни и вылизывая трещины в скалах. Внутри мерцали крошечные искры — будто кто-то рассыпал битое стекло. Зубов, поднимаясь, чихнул:
— Чёрт, пахнет, как в лаборатории алхимика-пьяницы…
— Не вдыхай глубоко, — буркнул я, но было поздно.
Голицын уже пялился в пустоту, улыбаясь:
— Слышите? Музыка…
Никакой музыки не было. Только гул под землёй — ритмичный, как сердцебиение спящего гиганта. Волконский потрогал скалу, и та дрогнула, осветив его пальцы блёклым сиянием.
— Лев… Кажется, тут всё немного живое.
Туман сгущался. В пяти метрах уже не было видно собственных ботинок. Я выдернул из-под сапога нож, царапнул клинком по камню — искры осветили на миг пространство. В дымке мелькнули тени: слишком длинные руки, слишком много суставов…
— Надвигается херня, — прошипел я. — Держитесь ближе. И не смотрите в туман.
Но Зубов уже тянул руку к мерцанию:
— Смотрите, светлячки!
Это не светлячки. Это глаза.
Туман окончательно сгустился. Я едва различал силуэты друзей, но их голоса доносились чётко — странные, будто из другого измерения.
— Лев, ты видишь его? — Зубов стоял на коленях, обнимая пустоту. Его руки обхватывали нечто невидимое, но он гладил воздух, как будто это был огромный розовый заяц. — Он такой мягкий… И уши! Смотри, какие уши!
Голицын, в двух шагах от него, уставился в лужу. Вода была мутной, но он явно видел что-то другое.
— Ты… ты я? — он тыкал пальцем в отражение, которое не повторяло его движений. — Нет, я — это ты! Кто из нас настоящий?!
Волконский, самый трезвый из них, вдруг заорал:
— Держи его! Держи! — он метался, пытаясь схватить невидимого врага. Его руки сжимали пустоту, но он бил кулаками, как будто сражался с тенью. — Ты думал, я тебя не вижу?!
Я попытался их окликнуть, но голос утонул в молоке тумана. Плюм, превратившийся в огненного хорька, шипел у меня на плече:
— Они уже в его власти. Ты следующий. — прошептал кто-то мне на ухо.
Я почувствовал, как туман обволакивает разум. Края зрения начали расплываться, а в ушах зазвучал шёпот — тысячи голосов, сливающихся в один:
— Сдайся… Отпусти…
— Нет, спасибо, — не раздумывая, я царапнул себе запястье ножом. Кровь выступила мгновенно, и я начертил руну самоконтроля прямо на коже. Боль ударила, как ток, но туман отступил. Голоса стихли, а зрение прояснилось.
— Плюм, следи за ними, — я бросил хорька на землю. — Я разберусь с призраками.
Стоило мне это сказать, как из тумана выплыли они — зеленоватые неприкаянные привидения, полупрозрачные, как дым, но с когтями, которые блестели, словно отполированные лезвия. Их глаза — пустые дыры, светящиеся тусклым ядовито-зелёным светом — были направлены на моих друзей. Они шипели, как змеи, и их голоса, похожие на скрип ржавых петель, сливались в один жуткий хор:
— Живые…
Плюм, превратившийся в огненного хорька, бросился к первому призраку, впиваясь зубами в его полупрозрачную плоть. Призрак взвыл, рассыпаясь на искры, но на его место уже выплывали двое других.
— Дмитрий, шевели задницей! — крикнул я, видя, как один из призраков подбирается к Зубову. Граф всё ещё обнимал своего воображаемого зайца, улыбаясь, как ребёнок. Я швырнул нож, и лезвие, заряженное руной молнии, пронзило призрака. Тот взорвался, осыпая Зубова искрами, но тот лишь засмеялся: