Красная строка
Шрифт:
Он обнаружил ЕЕ, как это говорится, «на кончике пера». А после наблюдал и ядро. По-видимому, это величайшее научное открытие всех времен. (Времен…) Ему «принадлежит честь»… о, как он проклинает судьбу, что не кому-то другому!
Теперь за ним ведется охота. Особая… Такого не встречается и в аду, возможно. Он выработал тонкую наблюдательность – свойство дичи, всегда преследуемой. Как прочно признаки охотящегося ядра впечатаны в его мозг.
Первый: когда ядро, черное, перетекает медленно и бесшумно в полной темноте около каких угодно предметов – предметы начинают излучать слабый свет. Чуть красноватый. Практически не заметный глазу неискушенному. (Но как же он – то не опознал сразу? Наверное – затуманили головная боль, тошнота… Последствия контузии. Ее он получил точно: стоять так близко к взорвавшемуся баку… еще удача, что отделался так легко.)
Второй признак… Его проявлений более, чем достаточно! Теперь он сознает это. Огневой столп, летящий в кромешное… И малый огонечек Петра, несомый бережно к самокрутке посреди волн жара… за миг до взрыва! Пожар, который произошел, вероятно, именно потому, что…
Течение его мыслей обрывает вдруг голос, шероховатый и требовательный:
– Какой пожар? Какой огонь-огонечек? Что там еще за Петр? О чем ты бубнишь все время?!
Командир группы. Старший, как это повелось у них называть его. Остановился перед ним резко и развернулся, и смотрит… Кажется, он может потрогать рукою этот непонимающий, раздраженный взгляд.
Он что-то произнес вслух, задумавшись! Как можно было вот так забыться?
И замерли остальные двое. Они расслышали все, что сказано ему Старшим – все заданные вопросы. И эти двое тоже повернулись и смотрят. И так отчетливо изумление в напряженных позах. Тревожное… и, он знает, они сейчас изумляются не тому, что Старший обнаружил неведенье о вещах, произошедших вот только что. Нет, напротив, они вполне солидарны в чувствах своих со Старшим.
И это есть третий признак.
И это остается вечно, как шрам.
Так именно должно быть, потому что рядом плывет ядро. Начавшее – и сколько ведь уже времени назад – дьявольскую свою работу. Ядро… по результатам деятельности оно напоминает лесной пожар! Не оставляет по себе ничего, а только: ему – этот яд в глазах… Жестокую кислоту слепого, немного даже брезгливого изумления других перед тем, что для него очевидно.
Пусть будет ответом его молчание, если так.
И вот оно полыхает, молчание, огненною стеной разделяя этих троих и его, четвертого…
Вопрос давно позабыт. Безумно – будто и не ему в глаза, а в бездну какую-то сквозь его глаза – глядит Старший… И даже вдруг является мысль: а может быть Старший – знает?
Но неоткуда же ему знать. А просто: шаги их смолкли, и вот уже нельзя не заметить – ни шороха ночного обычного вокруг них! А словно это пустыня, мертвая земля, лунный кратер…
Живое затаилось или ушло. Пытаясь оградиться кошмара, который стягивается, сейчас, вокруг них.
И даже и настолько самоуверенный человек, как Старший, чует неладное.
Оно ведь изменяет любого в ладонях своих
безмолвие. Старший медлит…
– Ну, раз уж встали – осмотримся.
Вокруг убегают в тьму, в невидимое запредельное небо – шероховатые толстые стволы. Старший, как будто отогнав морок, вдруг поворачивается резко к тому из них, который наиболее массивен. Идет, подпрыгивает, карабкается, хватая ветви у основания и впивая ребра подошв. Исчезает… Сухие сучья, содранные кусочки коры сыплются еще какое-то время, шурша и легко постукивая…
Они ждут. Тяжелой вертикальной водой замерла темнота меж дальних деревьев. Остры снующие искры в перенапряженных глазах. Обыкновенная темнота, просто темнота – или?..
Нет! Он лучше вообще не будет туда смотреть! Лучше – вот, на вздрагивающие огоньки сигарет, которые товарищи его, Иван и Руф, сжали в пальцах.
Приветливые теплые огоньки.
Дрожащие…
Они бы и не так еще задрожали, – он думает, глупо, вдруг. – Сумей бы они представить, хоть приблизительно, что именно сейчас ходит рядом!
Они… А сам-то он сумел бы рассказать в точности, какое оно – ядро? Оно подобно воронке. Черной… типа «абсолютно черного тела». Поставленной вертикально… Кромсающей попадающее в нее как вертящийся слепой нож!!
Кошмарный образ пронзает сердце.
Не выдержав, он кричит, вдруг, неожиданно для самого себя:
– Старший!
И повторяет, и повторяет крик, запрокидывая лицо туда, в иглы, сросшиеся в одну ленивую бездонную массу, в непроглядные клубы. Не веря, что получит ответ. А просто не сдержать ему уже этого, рвущегося струною:
– Старший!!!
…Вцепившиеся чьи-то руки трясут его:
– Я же здесь!
– Здесь я, – повторяет надсадно голос, – почему ты смотришь туда? Опомнись!
Но только голос не тот.
Он отрывает, наконец, взгляд от невозвратимо сомкнувшихся, омутовой водою, игл.
Он видит искаженное страхом, и криком, и оторопью лицо
И в а н а…
…И снова они бредут. Иван умчался вперед, Руф держится позади. Течение темно-багряных пятен по сторонам тошнотворно однообразно. И кружатся в голове мысли. Непрошенные… И эти думы – они его палачи. Они казнят его обвинениями в таком, чего и в кошмарном сне не изведают эти двое.
Что делают они все – и мертвые уже, и живые – здесь? Расплачиваются за его опрометчивость! За его поспешность.
Ну почему это он решил, что вдали от больших скоплений людей потеряет силу ЕЕ ядро? Зачем позволил увлечь себя произвольной мысли, не только что не проверенной – не продуманной?
Господи, прости раба своего… Чем был виноват Петр, который был обращен баком, взорвавшимся, на его глазах – в пыль? И чем провинился Старший, так легко не отделавшийся? И чем – Владимир?