Чтение онлайн

И я поведал ей об утрате и сына, и пудингового дворца, и обо всех злосчастьях, обрушившихся на двух братьев Бойнов. Совершенно искренне рассказал, что сейчас мы НА САМОМ ДНЕ, полиция не возвращает шедевр, и в галереях на картины брата никто даже не смотрит.

– Он – великий художник, – сказала она. Этого никто не говорил с 1976 года. Я даже удивился. – Несправедливо, что ему пришлось так страдать, – добавила она.

И тут я заприметил Мясника, посмевшего облыжно ее обвинить. Он изо всех сил подлизывался еще к какому-то хрену, глаза у него страшно полыхали, он кивал здоровенной башкой, наклонившись под углом 45 ГРАДУСОВ так что его жертва могла счесть себя самым интересным на свете человеком. Кто бы догадался, что красные кружочки на проданных картинах для него – что раскаленные иглы под ногтями? Я поднялся, чтобы передвинуть стул и скрыться в тени, но как раз этим привлек внимание брата, он обернулся, огромный, лоснящийся от спиртного, вытянул обе руки и прогромыхал:

– Господи Боже! Пропавшая миссис Лейбовиц!

Я чуть не обделался.

В ту ночь, когда мы с Марленой общались в Беллингене, я был еще вполне приличным человеком, но на омерзительной выставке Стюарта Мастерса я успел напиться, несся на всех парусах, все, на что падал взгляд, казалось подделкой на продажу, безвкусицей, как позолоченная дверь туалета, но вдруг – вот она, узкие глазки, набухшие губы, две глубокие ключичные впадины с медовой тенью. Она улыбнулась, сощурив глаза, протянула мне руку, и я подумал: «Ты украла чертова Лейбовица».

А Хью – черт бы его побрал! – подмигнулмне.

Ах ты, сволочь! – подумал я. Тебе все хиханьки-хаханьки.

Но он уже схватился за стул, готовясь к путешествию, стукнул, столкнул стакан, стремглав в стену.

Марлена Лейбовиц отскочила в сторону от осколков.

– Пошли! – Брат ногой затолкал стекло под стол. – Бьюкенен, – сказал он. – Бу-бу-лула. – Ради читателя я подсокращаю его речь, вы ничего не упустили, и перевода не требуется, разве что «Бьюкенен» означает «Балканы», ресторан на Оксфорд-стрит, где мне полагается развлекать миссис Лейбовиц, пока он, жирный проглот, будет нажираться хорватским грилем. И знаете что? Через пять минут мы все трое уже ехали по Оксфорд-стрит, стул Хью громыхал, сталкиваясь с лежавшим на заднем сидении подносом, а похитительница картин, ибо таковой я считал ее, сидела возле меня – легкая и шелковая, как шепот желания. Пассажиры мои без умолку разговаривали, Хью – о том, как отбивать деревянным молотком мясо нерожденных телят, а поверх этих садистских подробностей я отчетливо различал обращенную к Хью повесть Марлены Лейбовиц о ее неприятностях с полицией. Весьма важные для меня сведения просачивались сквозь пелену пино-нуар, но в районе Ормонд-стрит я проскочил на красный свет и на подъезде к Тейлор-сквер уже сомневался – коллеги-выпивохи поймут меня, – не приснилось ли мне все это.

Следовало бы расспросить насчет полиции, но когда я припарковался и опустил окна, чтобы торчкам легче было залезть в машину, она сама заговорила со мной. Мол, полицейские из отдела искусства обыскали ее квартиру.

– Да вы и сами знаете, – добавила она.

– Нет, кажется, не слыхал. Нет.

Она поморщилась:

– Его разыскивает Интерпол.

– Кого?

– Оливье. Моего мужа. Он сбежал. Вы что, газет не читаете?

Мой брат уже прокладывал себе путь сквозь толпу и так угрожающе размахивал стулом, что пришлось прервать разговор.

– Но вы же помните, – настаивала она, с трудом поспевая за мной.

Я в этот момент больше думал о брате, и ей пришлось пояснить:

– Мы говорили о моем муже.

– Что-то было.

– Нет! – Она даже ухватила меня за рукав. – Не «что-то», а вполне конкретно. Он ненавидит отцовские картины. Ему от них плохо. Не забыли?

На это я не знал, что ответить, не знал, куда девать глаза, и тем более не мог спросить, как это кому-то может быть дурно от шедевра великого художнике.

– Полиция ищет единственного человека на земле, который не способен был ее украсть.

Почему она говорит все это мне?

– Он физически не способен притронутьсяк картине Лейбовица.

Я только плечами пожал.

Она скрестила руки на груди и стала смотреть на машины. Мы стояли в угрюмом молчании, пока нам не предоставили столик, а Хью получил дозволение расставить свой стул. Когда взгляд Марлены обращался на Хью, она явно смягчалась и даже улыбалась слегка, вернее – верхняя губа ее слегка подергивалась, сперва я подумал, что она собирается заплакать.

– Вы решили, что это сделала я, да? – спросила она, разламывая хлебец и не слишком изящно запихивая кусок себе в рот. – Вы сказали мне «пропавший Лейбовиц». Грубовато, Майкл!

– Вас зовут Марлона Лейбовиц, и вы пропали.

– Ну да, – кивнула она.

Персиково-розовое платье шелковой простыней обволакивало прекрасное смуглое тело. Я не вынес взгляда ее влажных глаз.

– Извините за грубость, – сказал я. – Но мне эта история всю работу перебила. Я лишился своей студии.

– Ладно, – спокойно возразила она. – Если хотите знать всю правду, картину мистера Бойлана украл Оноре Ле Ноэль.

Но тут подошел официант, у Хью имелись весьма конкретные пожелания, а Марлена тем временем деликатно сморкалась.

– А теперь слушайте, – сказала она, когда вино было разлито по бокалам.

И она вновь пустилась рассказывать про то, как Оноре Ле Ноэля застигли в постели с Роджером Мартином. Доминик вышвырнула его из дома номер 157 по рю де Ренн, и он с готовностью повиновался, поскольку располагал куда более красивым домом в Нёйи. Но когда она потребовала его отставки из комитета, Оноре не уступал. До того момента Доминик считала, что комитет у нее в кармане. В конце концов, она же сама его создала. Однако стоило потребовать, чтобы Ле Ноэля уволили, и комитет уперся: мсье Ле Ноэль – величайший знаток Лейбовица и подобное решение причинит ущерб всем заинтересованным лицам. В итоге Доминик нашпиговала комитет своими приверженцами, но на это ушли годы сложных интриг, и Оноре хватило времени, чтобы ей насолить.

В 1966 году Доминик, как всегда, испытывавшая не :достаток в средствах, предъявила миру шедевр позднего периода под названием «Ампер». Она выставила его на аукционе в Нью-Йорке, но «Сотбиз», памятуя о репутации этой особы, потребовали подписи комитета. Картину снова заколотили в ящик и отправили обратно в Париж. Этого-то случая и дожидался Ноэль – кто знает, может, он сам шепнул словечко в «Сотбиз» и успел убедить многих членов комитета в том, что над этим полотном поработала Доминик. Как раз эта картина оставалась нетронутой, однако Оноре считался главным экспертом, и с таким человеком лучше не ссориться: послушав его, члены комитета уже не доверяли собственным глазам. Вся история заняла не день, не два, а недели и месяцы. В разгар спора Доминик вошла в «Ля Куполь» и вылила на голову Оноре кувшин воды, но тем самым еще ухудшила свое положение, и в итоге комитет не признал аутентичность «Ампера», и «Сотбиз», вопреки всяким droit morale, отказались принять картину.

– Объявив «Ампер» подделкой, – продолжала Марлена, – комитет распорядился его уничтожить.

– Что?

– Картину сожгли.

– Вы смеетесь?

– Это же Франция. Поверьте на слово: таков закон. Вот почему нельзя доверять картины этим комитетам. Они обратились за помощью к полиции. Потом, конечно, правда все-таки всплыла: они сожгли подлинник. Разразился страшный скандаль.

– Сожгли Лейбовица?

– Хоть плачь, – сказала она.