Чтение онлайн

– Челюсти, – сказала она мне. – Склеенные этим розовым клеем.

Она увидела лист подсвеченной бумаги для копирования и, вдыхая пьянящий аромат мужчины и талька, – да, так должен пахнуть сам Кэри Грант – она разглядела на этом листе нечто совершенно неожиданное. То был отпечаток «Механического Чаплина» из собрания Музея Лейбовица в Праге. Это она, понятное дело, узнала позже. Лейбовиц, терпеливо, как теннисный тренер, склонялся над ней, чуть подвигая лоток аппарата. Август 1974 года, юная Марлена Кук никогда еще не видела ничего даже отдаленно похожего на падающие банки, жемчужно-переливчатые пирамиды, жутко-очаровательное усатое дитя, сияющее улыбкой в обрамлении окна. Бес или ангел, кто может объяснить?

– Ничего особенного, – сказал Оливье. – Подрезаю края.

– Это и есть современное искусство?

Он быстро, пристально глянул на нее. Девушка нахмурилась, чувствуя себя глуповато, но какое-то упрямство или возбуждение охватило ее. Потому что перед ней было отнюдь не «ничего особенно» – безусловно, очевидно, абсолютно, блядь. Потом она поймет, что обладает Глазом, но уже в тот момент что-то ей подсказывало: это – потрясающе. Разумеется, она не знала, как и что сказать, и ее растерянность, смущение перед собственным невежеством смешались с его запахом и мимолетным прикосновением его руки, потянувшейся к валику механизма.

– У вас правда есть своя лошадь?

Он обернулся к ней, бледный отсвет «Механического Чаплина» скользнул по его щеке, отразился в глазах.

– Да, правда.

– О.

– А вы ездите верхом?

– Боюсь, не слишком хорошо.

Вынырнув из-под бархатной черной занавески, он откровенно, интимно осмотрел ее всю, и она подумала: мы, австралийцы, пустое место. Ничего не знаем. Такие дерзкие. А он был прекрасно сложен, и даже не слишком пропорциональные черточки, тяжелые веки и немного толстоватые губы, придавали его лицу неповторимую индивидуальность, оно казалось и удивительным, и знакомым, притягивало к себе вновь и вновь.

– Вы ужинали?

– Не-а.

– Давайте пойдем к «Сарди». Вы любите «У Сарди»? [44]

– Тот самый «Сарди»?

– Тот самый, – ответил он и, посмеиваясь, вернулся к своему аппарату.

Она отпихнула коробку с ручками в сторону, как будто они мешали ей присесть на шкафчик. Спустя несколько минут он выключил аппарат, извлек маленький, слегка поцарапанный слайд, подержал его на свету, по; казал ей, каким образом он скопировал его крошечную сердцевину, маниакально ухмыляющееся дитя, чтобы обернуть эту картинку вокруг кофейной кружки.

– И что? – спросила она. Легкий привкус лошадиного запаха – вот отчего этот мужчина кажется таким знакомым.

– Отнесу к моему русскому дружку на 31-й улице, и он выпустит сто двадцать тысяч таких кружек по двадцать три цента каждая.

– Зачем?

Очаровательная улыбка, чуть раздвигаются и опускаются уголки губ, такая неожиданная, обаятельная застенчивость.

– Скажем так: не ради моей жены.

– О! – снова пробормотала она. – А я думала, вы в разводе.

Он приложил к губам длинный указательный палец.

– Точно. А это деньги на мою лошадь. Это секрет.

Прошли годы, прежде чем она сообразила, что сам он всегда ел в «Одной пятой» [45] и никого другого не повел бы к «Сарди», который считал нелепым. Хорошо рассчитанное, если не циническое приглашение: лениво, ласково, почти застенчиво он сразу же покорил ее, и если б не обшарпанная ванна посреди кухни – позорище какое! – он добился бы приглашения подняться к ней в квартиру этим же вечером. А она вовсе не отличалась бойкостью. Опомниться не могла от него, от небрежной походки, приспущенных век, от вкрадчивого ощущения, что вся жизнь – сложная, саркастическая шутка.

Вскоре он отправился на каникулы в Марокко, и за время его – также внезапного и неожиданного – отсутствия она успела выяснить, что отцом его был Жак Лейбовиц, и многое сверх того. Рекламное агентство Маккэйна помещалось на углу Третьей авеню и 53-й улицы, а Публичная библиотека Нью-Йорка находится на перекрестке Пятой авеню и 42-й улицы, нетрудная прогулка под конец жаркого августовского дня. Прилежностью она не отличалась, всякий в Беналле мог это подтвердить. Тупица или хулиганка, но прелестный голубой старикашка-библиотекарь с перхотью на жилетке не знал этого, и доверчиво подвел ее к монографии Милтона Гессе и к «Стайн» Гилберта, и к знаменитой книге Филипа Томпкинсона «Кружок Пикассо» и к Козлу Левину в романе Сименона. [46]

Несколько свиданий у них было перед Днем благодарения, два раза или три, пыталась она припомнить, но всякий раз вроде бы не запланировано, вдруг, поэтому свидание выливалось в бесконечное хождение от одного ресторана, где не было свободного столика, к другому, который как раз закрывался, а благодаря высоким каблукам в сочетании с ненадежными тротуарами Эйба Бима [47] эти вечерние вылазки становились раздражающими или опасными или раздражающе-опасными. Один раз она все-таки позволила ему проводить ее до квартиры, в двух других случаях они прощались на заднем сиденье такси, а бурная жизнь Западной 15-й улицы продолжалась вокруг них в автомобилях и подъездах. Она понятия не имела, что живет среди призраков художников, что в этом самом доме снимал квартиру Марсден Хартли, и Эрнест Рот [48] жил в комнатке за углом, Западная 14-я улица, 232, знаменитый художнический насест. Лично мне всего этого дерьма не требовалось – Марсден, Рот, и тем более, сын Жака Лейбовица, запихивающий язык ей в глотку, а руку под юбку. Но я кивал и улыбался. Мать его! Меня и сейчас тошнит при этом воспоминании – сейчас даже сильнее, чем тогда.

Мясник купил пластмассовый бассейн и соорудил металлическую поперечину, и как только он привинтил это хозяйство к полу, мы смогли протащить холст, словно упирающуюся скотину сквозь поилку с краской. Встав по обе стороны, мы, братья, ухватили холст за уши и потащили через ВЫГРЕБНУЮ ЯМУ, по-над поперечиной, а потом выложили на пол, чтобы Мясник набросился на него с мастерком. Только о Японии и шел у него разговор, ДОМО АРИГАТО и МУСИ-МУСЬ, хотя у него самые ТУПЫЕ УХИ, какие только могут быть припаяны к лысой башке, и он провалил Начальный Курс французского и оказался НЕСПОСОБЕН выучить язык Немецкого Холостяка, кроме слова «БАНЯ-ХАЗА», где этот немец учился, покуда не пришлось ему, поджавши хвост, укрыться в Бахус-Блате.

Неужели мой братец решится покинуть Австралию? Мне в это не верилось.

Лично я ни слова не знал по-японски и никто не советовал мне учиться. Это могло значить одно из двух. Куда бы ни шли Марлена с Мясником, я следовал за ними. Куда бы ни обратились они, КАК ГОВОРИТСЯ В БИБЛИИ, и я был тут, настороживши слух. В «Скоро-Суси» на Келлетт-стрит Жан-Поль явился якобы обсудить условия, на которых он предоставит картину Мясника для выставки в Японии. Мясник заказал шампанское «Круг», но Жан-Поль отверг ДВУХСОТДОЛЛАРОВУЮ НАЖИВКУ, так что Мясник заказал САСИМИ-ДЕЛЮКС за $ 15, и они быстро пришли к соглашению: Жан-Поль одолжит картину для Токио и каталог будет отпечатан точно такого же качества, как для недавнего показа Барнетта Ньюмана, [49] и Жан-Поль посмотрит гранки, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ КОНСУЛЬТАЦИИ, то есть ему НЕ ПОЗВОЛЯТ ВМЕШИВАТЬСЯ, и на картине ПФАААРТ будет указано «Из Коллекции Жан-Поля Милана» с его адресом и телефоном для японских покупателей. Но при этом Мясник ни разу не упомянул о том, что собирается поехать сам.