Чтение онлайн

– Бедная Панечка, – сокрушалась она, – молодчина была, умела держать язык за зубами, а ведь как любила посплетничать. Иришкины хахали названивают, а сниму я трубку – молчат. Я ему: что вы молчите и дышите? Вам Ирочку? Гудки. Духота у нас и влажность. И тут вдруг премия, ни с того ни с сего и, как назло, перед этим ужасным делом. – Вера опустила глаза и покраснела.

– А что за народ к вам ходит? – спросил Костя. – Не слишком, наверно, культурный?

– Нет-нет, очень культурный, культура высочайшая. Но стоило Касаткину заикнуться об «этом ужасном деле», лицо Крутиковой окаменело.

– В семье, Костенька, не без урода. Не будем об этом.

– А раньше крали?

– Что ты, детка. Да кому и красть у самих себя? Мы же хозяева.

Вера выставила губы трубочкой и втянула в себя чуток чаю.

– А ваш Францев, – объявил Костя, – сказал мне, что Анатолий Васильевич тоже хозяйничал.

Костя намеками на двух начальников хотел показать, что много знает и достоин доверия.

– А знаете, – заговорщицки поведал он, – у нас в доме рассказывают про Розенелыпу. Она жила от меня через подъезд. Луначарский подарил ей диадему из алмазного фонда. Розенель носила ее и получила кличку «ненаглядное пособие Наркомпроса».

Но Вера Константиновна равнодушно пила чай, отставив мизинец. На последнем Костином замечании она только засмеялась, не растянув, а еще больше сузив куриную гузку.

– Хю-хю-хю! Хю-хю-хю!

Мол, смеюсь между нами. А спросить не спрошу. Сама всё знаю. И плевать, мол, мне на твой детский лепет. Мы и не такое слыхали.

А за козыряние Францевым Вера Константиновна наказала Касаткина.

– Мне надо работать, Костенька, – объявила она, не допив чай. – Пойдемте. Заодно покажу вам Гришу.

На этом доверительные разговоры закончились.

Крутикова и Костя пошли в мастерские, в подклеты собора Двенадцати апостолов.

Солнце на площади сияло застарело спокойно, расслабляло. Вера Константиновна сощурилась на яркий свет и невольно растянула куриную гузку. Теперь этот рот мог выговорить букву «и».

– Гриша – расстрига, – смягчившись, сказала Вера Константиновна.

– Гриша Отрепьев? – послушно пошутил Костя.

– Хи-хи-хи. Исаев, иконописец. Бывший дьякон. Образованный человек. Причастился с католиками, и патриархия его отлучила.

– Не может быть.

– Вы думаете? Но нет, он не должен обманывать. Он говорит, что очень обиделся. Он очень разносторонний человек. Он ушел к нам в подвалы.

Подвалы оказались всем подвалам подвалы. Бесконечное помещение до сводов завалено было коробочным картоном, фанерой и тряпками. Эти покрова, видимо, маскировали ту самую скатерть-самобранку.

У арочного выступа, напоминавшего слоновью ногу, между ногой и стеной за длинным пристенным столом сидел благообразный человек с черными волосами, дьяконски стянутыми в хвостик.

Бурый образок и три пузырька. На пузырьках «Пеликановские» ярлыки. Лучшая краска! Самая дорогая!

Гриша Исаев макал в них кисточку и сводил с образков верхнюю краску-запись. Советскую. Шагаловскую вряд ли. В лучшем случае – грабарьскую. Атакую растворить потрудней стекла!

Черный хвостик, словно у чувствительного зверька, дернулся, подваловладелец глянул невнимательно на гостей и больше, говоря с ними, головы не поднимал.

На вопросы отвечал он не сразу. Долго молчал, и Костя думал, что «алхимик» не отвечает нарочно. Но

Гриша разражался длинным бисерным ответом, как будто вычитывал его из проступившей миниатюры.

– Да у вас тут катакомбы. Можно отсидеться в следующую войну, – громко и понимающе сказал Костя.

Молчание. Вера Константиновна рылась в сторонке под тряпочками. Жужжали осветительные трубки. Костя смиренно готовил новые слова, но Гриша вдруг заговорил бесконечно…

И со всеми Костиными глупостями, что, де, тут у вас подземное кремлевское царство и творится, наверно, всякая жуть, он соглашался своим нейтральным ученым монологом…

… Да, стены толщиной почти пять метров, и помещения хранилищ очень большие…

… Да, но в нашем подведении только тридцать две тысячи квадратных метров, работы много, переуплотнение грунта вследствие гниения свай требует постоянного внимания, тем более, что металлические связи Галловея и Огурцова за три почти века устали…

… Нет-нет, отсутствие пустот именно на данном участке не дает возможности размещения библиотеки Ивана Четвертого Грозного.

– Скажете, и пернача здесь не спрятать? – невинно продолжал Костя. Молчание.

– Пойдемте, деточка! – Вера Константиновна воспользовалась Костиной шуткой, чтобы прекратить раз­говор. – Гришенька, зайдите потом ко мне расписаться.

Молчание.

– До свидания, – сказал Костя. Молчание.

Вера пошла к выходу, Костя за ней. У дверей, пригибаясь, он оглянулся. Богомаз, развернувшись на табуретке, пристально смотрел вслед.

– Энтузиаст Григорий Григорьевич, бессеребренник, – на солнце опять раздвинула курью гузку Вера Константиновна. – Он очень милый.

– То есть берет зарплату не деньгами, а брильянтами? – улыбнулся Костя.

– Хю-хю-хю. Хю-хю-хю. Хю-хю-хю. Позвони мне, детонька.

Случилось несчастье.

Утром в понедельник 1 августа юродивого Вилю во дворе великого дома сбила машина.

Свидетелей не нашлось ни дворовых, ни домашних. Штатского на лавочке не было. Наружку первый день как сняли. Жильцы рано утром по двору не ходили, из окон не смотрели: кто спал, кто торопился. Никто ничего не видел. Чудеса, да и только.

Чудеса, что и Виля припер ни свет, ни заря.