Чтение онлайн

«В основном, это своего рода «кустарниковая война»- врывается 1-А в мои размышления, – «В принципе довольно трудно понять, почему союзники выбрали эти места. Вероятно, они полагали, что быстро проскочат их и выйдут на открытое место.»

Снова хватается за воротничок, теперь уже пальцами обеих рук. Затем бросает на меня испытывающий взгляд: «Хотите еще?».

Желая до конца подержать удачу за хвост, киваю: «Осмелюсь нижайше просить господина майора…» – «Вот здесь, на изломе дюн, на западном участке, противник почти не понес потерь. Они без труда доставили на сушу свои плавающие танки, бульдозеры и крупные пехотные соединения. Здесь повсюду дюны. И они хотели просто проскочить их по прямой – от Карантана до Лессэ. Не слишком далеко. По дороге – 28 километров, по воздуху еще меньше. От берега до берега всего 42 километра. Высаживались они при низкой воде – им нужна была широкая прибрежная линия, на которой были бы видны наши заграждения. Между мысом Разс и городом Порт-ан-Бесин все выглядело иначе. Здесь берег и дюны поднимаются стеной высотой до 650 метров. А затем закрывающие плато скалы. Тут же была наша укрепленная система траншей с пулеметными гнездами и орудийными капонирами с орудиями калибра 7,5 см и 8 см, и противотанковыми орудиями. А на самой береговой линии, на границе между низкой и высокой водой, были установлены многочисленные заграждения и, само собой разумеется, мины – это район 352-й пехотной дивизии.

Далее на запад – на Пойнт-ду-Хок стояла мощная артбатарея, отлично укрепленная, но не участвовавшая в бою. Вероятно в первые же минуты уничтоженная бомбами или огнем корабельных орудий. Вам наверное известно какого калибра орудия стоят на линкорах?» – «40,6 см» – «Вполне годится для стрельбы прямой наводкой. А у эсминца 12,5?» – «12,7» – отвечаю и ощущаю прилив гордости за то, что тоже могу легко сыпать цифрами.

«12,7» – отвечаю и ощущаю прилив гордости за то, что тоже могу легко сыпать цифрами. «А еще эти их ракеты! У них, наверное, имеются настоящие ракетные корабли. Никогда раньше о таких не слышал. Эти господа горазды на выдумку. Здесь, у Вирвиля и Колевиля у нас были сильные позиции. Поэтому у противника здесь были серьезные потери. Много десантных кораблей валялось килем вверх, плавающие танки утонули. – 1-А скользит ладонью по местности западнее Канна, – Если они здесь прорвутся, тогда – спокойной ночи, малыши! Еще одних ловушек, второй линии обороны, у нас нет. Полуостров Котантен уже отрезан, падение Шербура – это лишь вопрос времени.»

Кажется, 1-А завершает свое изложение. Он садится на складной стул и закидывает ногу на ногу. Затем смотрит на наручные часы, и я выражаю ему свою благодарность: «Все ваше время занял сверх меры… Очень признателен… Попытаюсь все сделать наилучшим образом.»

В следующий момент 1-А интересуется, куда я теперь направляюсь. Не осмеливаясь сказать «В Брест!»,отвечаю: «Дальше – в направлении Канна, господин майор!» – «Тогда дождитесь темноты. Вам предоставить место для отдыха?» – «Покорнейше благодарю, господин майор! Мы неплохо устроились в машине.» – «Как хотите. Здесь достаточно крестьянских домов.»

Еще раз «Покорнейше благодарю!», затем под козырек, рукопожатие и опять под козырек. «Осторожно, ступеньки!» – последнее, что слышу от него.

Едва отойдя от дома, протираю глаза: местность, усаженная деревьями, залита солнцем. Все дышит миром. На переднем плане стоят яблони, с темно-зелеными падающими тенями в пышно зеленеющих луговых дорожках, невысокий холм с проплешинами полей. Ни следа войны. Все словно спит. И тут, вдалеке, застучал пулемет. Этот одинокий стук звучит беззлобно.

Но вот слышно: гул с неба – на этот раз, слава Богу, довольно далеко.

Продолжать поездку сейчас было бы самоубийством. Потому присаживаюсь с мольбертом на заборчик, огораживающий выгон, и начинаю писать акварелью пейзаж. Яблоня дарит мне полутень. Не проходит и четверти часа, как над головой раздается рев и вой. Слышу молотящие воздух звуки выстрелов и вижу, как недалеко от меня на землю кружась, падают ветки с листьями.

Как внезапно налетел этот ужас с неба, также быстро он и исчез. Но все мое тело обмякло от поразившего меня смертельного ужаса. Позади меня, метрах в двадцати, кто-то кричит. Он дико жестикулирует и орет что-то во все горло. Наконец до меня доходит смысл его слов: «Вы совсем спятили!»

Это мне? Да! Какой-то обер-лейтенант, пехотинец, судя по форме, подбегает ко мне и кроет последними словами за то, что мои бумаги это отличный ориентир для вражеских пилотов. Нужно отставить эту чепуху. Проходит какое-то время, пока до меня доходит, что под словом «чепуха» подразумеваются мои рисунки.

Изображаю полную подавленность и смущение в качестве извинения. Меня так достают его крики, что, в конце концов, бросаю: «Нет больше средь людей любви…» – «Это вы чертовски верно подметили!» – язвит обер-лейтенант. К моему удивлению, он присаживается рядом и разглядывает мои свеженарисованные акварели. При этом держит их почти вертикально. «Хотите, верьте – хотите, нет – они охотятся за каждой тенью. Такого еще не было. Будьте предельно внимательны! И не ходите одной дорогой. Эти парни интересуются протоптанными дорожками. И от вашей реакции может зависеть ваша жизнь.

Поскольку слушаю его, открыв рот, обер-лейтенант продолжает: «Ночью мы оставили телегу с хворостом, а днем они налетели на нее, словно с цепи сорвались. Им прекрасно известно, что мы окопались здесь. Это совершенно новый вид войны – будто в кошки-мышки играем. Только мышке не позволяется высунуть ни нос, ни хвост».

Оставшись вновь один, и желая рисовать, ловлю себя неожиданно на мысли: Томми подумал, что кто-то сидит под яблоней и читает фронтовую газету. Вот уж задам ему перцу! Эти летчики просто черти: охотятся на одного человека и выжигают топливо, а как только баки опустеют, летят на Остров, заправляются и снова в бой – на бреющем полете, на полной скорости, над лугами и садами.

Жалко, что яблоки еще не созрели. Кажется, здесь растут хорошие сорта. За деревьями неплохо ухаживают – иначе, чем в Бретани, где никто не заботится о яблонях, т.к. жалкие дикие яблони там нужны крестьянам для выжимки: кислые яблоки дают хороший сидр.

Раздается оглушительный взрыв и в небе расплывается дымный хвост. Кажется, в воздухе столкнулись два штурмовика.

Место падения не далее километра отсюда. Бегу по проселочной дороге, затем перелезаю через метровую стенку и дальше по луговине меж яблонь. Подбежав ближе, вижу: спасать некого и нечего. Лишь большой костер горящих обломков. Несмотря на чадящий дым, различаю в пилотской кабине фигуру летчика. Он скрючен как кусок пережаренного мяса на сковороде. Голова совсем черная. Лицо спеклось в черную корку. Белые зубы яркой полоской выделяются на лице: Зубы все целы, челюсти выдаются как у обезьяны.

Заставляю себя внимательно вглядываться в этот ужасный вид. Затем отгоняю солдат, рискнувших подойти к кострищу: «Убирайтесь отсюда! Сюда в любую минуту могут вернуться штурмовики!»

В то время как стою так, грудь колесом, меня охватывает волна ужаса: «Проклятье, проклятье! Не хотел бы я так вот лежать как этот парень здесь!» Даже в состоянии трупа, человек должен выглядеть человеком – или, по крайней мере, человекоподобным.

Спустя некоторое время узнаю, что в этот день Дрезденский спортклуб стал чемпионом Германии по футболу – игра состоялась на Олимпийском стадионе, вмещающем 70000 болельщиков в Берлине, 18 июня.

Вероятно, мир сошел с ума: чемпионат страны по футболу! Победа на глазах 70000 болельщиков….

Урывочный сон, часа два, не больше. И опять я на ногах. Должно быть это были штурмовики, что прогнали мой сон. Присаживаюсь совершенно измученный и разбитый перед домом на растрескавшуюся от времени колоду. Довольно тепло, потому я без рубашки.

Трава темна от множества следов. Под густыми кронами плодовых деревьев растущих в саду, на пригорке, пасутся белые лошади с толстыми упругими животами. Лошадям хорошо. Здесь много травы. А работать им приходится лишь, когда их реквизируют и им придется всю ночь тянуть лямки обозных фур.