Крепость
Шрифт:
Хорстманн уперся взглядом в огонь камина. Руки держит, сложив словно в молитве, перед лицом. Со времени нашего с ним разговора, он старается не смотреть на меня. И я за это ему очень признателен.
Меня вновь, как и прежде охватывает чувство нереальности происходящего.
Посреди вялотекущего разговора, мое восприятие вдруг обостряется, и я смотрю на все действо словно чужеземец, который, едва войдя в зал, с удивлением осматривает всю сцену: огромный, до самой крыши гранитный камин, толстые, толще мужской ноги балки крыши, сине-зеленые, выцветшие гобелены на стенах. И я вижу себя самого, словно силуэт на фоне потрескивающего пламени камина.
Веки непроизвольно закрываются и так и тянет начать тереть глаза, но видения не оставляют меня.
Пока слушаю обволакивающий, словно издалека разговор, меня вдруг пронзает мысль, внушаемая кем-то внутри меня: сиди здесь в безопасности, в этом зале затерянного замка, а в это время пусть там, снаружи, подыхают тысячи таких как ты. Может быть, именно в этот миг где-то тонет наша подлодка!
Холодная дрожь пробегает по лопаткам и это другое чувство, отличающееся от простого страха…. передергиваю плечами, чтобы избавиться от этой дрожи. Мозг сверлит одна строчка из Клавдия , и я невольно повторяю сжатыми губами: «Жаль что это война – Ведь всего лишь желаю / Не быть виноватым за ее исход…»
Теперь я даже отваживаюсь на внутреннюю браваду: наслаждайся отведенными тебе часами! Только так! Carpe diem! Черт его знает, что ждет впереди. Не надо брать в голову, то что может произойти. Что мы можем изменить?
В одном я уверен: война не будет больше напоминать веселую прогулку. Хорстманн молчит, а я думаю: так даже лучше. Все болтают друг с другом, но к Старику испытывают явное уважение. А тот напустил на себя вид «озабоченной элегии », как охарактеризовали его офицеры-резервисты.
Вечером уезжаем на нашем Фольксвагене обратно. Шестеро других остались в замке.
На обратном пути Хорстманн молчит словно рыба.
Поздно вечером сижу со Стариком за бутылочкой красного вина в его комнате. После нескольких минут церемониального молчания, нервирующих меня донельзя, говорю: «Торговля на черном рынке это ведь не та деятельность, за которую могут поставить к стенке?» мне стало даже приятно оттого, как громко и довольно отчетливо прозвучал мой вопрос. «Говори, пожалуйста, спокойнее» – отвечает Старик. «- «С трудом представляю себе, что эта банда СД имеет какие-либо другие заботы, кроме как пресекать торговлю на черном рынке силами флотилии подлодок. Или нет? Подозрение в шпионаже – это слишком натянуто – я имею ввиду подобный сорт брехни» – здесь подаюсь вперед и задаю вопрос без обиняков: «А ты сам разве так никогда не делал?» – «Но ведь очевидно, что это не в связи с арестом Симоны? Мы сами довольно точно определили, где у нас имеются прорехи и что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО составляет военную тайну – или хотя бы должно ее составлять. Но потом мы спросили себя: ««А как же тогда обходиться с сотнями французов, работающими на верфи в Бункере, с французскими горничными и уборщицами во всех наших квартирах и с француженками в борделях для моряков?»» Тут можно такого нагородить, что небо с овчинку покажется. Ведь то, что на самом деле составляет военную тайну, составляет довольно ничтожный процент сведений. И к этой малости Симона не имела вообще никакого доступа!» – «А ты в этом уверен?» – «Не гони волну! Ты сам все увидишь вблизи, потому что рано утром выезжаем в Ренн» – «Вблизи?»
Старик, что, совсем спятил? Невольно придется кинуть ему пару шпилек: ведь если СД играет против меня его руками, то положение мое может стать довольно затруднительным.
– Я совсем об этом не думал, когда в Ла Боле пошли разговоры о парашютистах, высадившихся ночью около Gu;rande , то есть неподалеку от нашей флотилии, с целью создать диверсионные группы и разрушить шлюзы в Сен-Назере перед рейдом, и еще этот Campbelltown …
– Что с того? – прерывает меня Старик.
– Но еще говорили и о том, что, несмотря на неоднократные прочесывания местности сразу же после высадки парашютистов, ни один из них не был схвачен. И потом Симона сделала пару намеков на то, что имела контакты с парашютистами. Намеки были довольно прозрачны, но меня они насторожили. Однако, это еще не все: как-то раз она показала мне красивый, маленький, покрытый черным лаком, деревянный гробик, который ей подбросили в окно – так она сказала. Такой вот игрушечный гробик является обычным предупреждением предателям. А поскольку маки;, так уж мне все видится, держали Симону за предателя, то едва ли она могла при таком раскладе работать на Фирму.
Старик сидит не шелохнувшись, бледен как смерть. Вид его довольно суров. Интересуюсь:
– Это ведь логично, не правда ли?
Но он молчит. Вполне возможно, что он мыслями далек отсюда.
– Вот эти-то мысли и успокоили меня и подвигли на мои расспросы.
Наконец-то вижу следы жизни в Старике: он поворачивает ко мне голову и смотрит так, словно понимает, что я выдохся, но я закусил удила:
– В свой последний приезд я нашел у Ker Bibi деревяшки-заготовки, черную краску и лак, и кисти. Краска была засохшая и кисти высохшие, твердые.
– Что за бред! – вырывается вдруг у Старика.
– У Симоны искусные и ловкие руки. Она талантливая рукодельница. Симона умеет так красиво разместить в вазе различные цветы, что они смотрятся настоящими букетами. Практически из одной только проволоки может изготовить корзинку, которую затем прикрепит к рулю велосипеда, чтобы вывозить в ней на прогулку своего пуделя. Симона может управиться даже с сапожной дратвой и привести в порядок седельную подпругу. А смастерить маленький гробик и покрыть его краской и лаком – это все слишком просто для Симоны… – буквально кричу Старику.
Но для кого я кричу? В конце концов, Старик взял Симону во флотилию. Ведь так?
Судя по всему, Старик не настроен на разговор. Но он должен же как-то отреагировать! Подождем немного.
Спустя пару минут, Старик, наконец, произносит:
– Значит, ты допускаешь, что Симона могла сама смастерить тот гроб. Но ведь это смешно! Ты увяз в этой идее фикс! Надо судить трезво. Может быть ничего особенного: я имею в виду отсутствие каких-либо особых подозрений к Симоне. Этой весной в большом объеме начались так называемые профилактические аресты. СД нужно было арестовать почти 50000 человек!
Старик смолкает на несколько секунд, а потом продолжает:
– Внутренние войска Франции, сокращенно ВВФ, сегодня довольно активны. Некоторые моменты говорят о том, что идет своего рода Гражданская война против коллаборационистов, против милиции и тому подобных соединений. Их же видно насквозь: всех этих Петэнов, Лавалей, Правительство Виши и эту их потешную французскую милицию. Однако, уж если они кого возьмут за глотку, то мало тому не покажется!
Старик говорит это с таким пафосом, словно нет ничего более увлекательного, чем внутренняя политика Франции.
– С 3-го июня действует так называемое «Временное Правительство Французской Республики», с Де Голлем во главе. По нашим подсчетам, около полумиллиона человек. Мы не имеем никакого представления, что здесь за каша заваривается на самом деле.
– Симона наверняка знала…
Старик замолкает. Проходит какое-то время, пока он вновь, но более раздраженно, обращается ко мне: «Ты как-то жаловался, что вокруг сохранения военной тайны слишком много театрального и это мол, тебе не нравится» – «В любом случае, хотелось бы составить себе представление о методах сохранения военной тайны!» – возвращаю ему мяч.