Чтение онлайн

— Хм.

— Представьте себе, что все дороги покрыты асфальтом.

— Асфальтом? Только в Париже видел недавно. Очень удобно, должен признать. Но вам откуда знать, что это асфальт?

— Я спросил у жителей.

— Занятно. Вы не галломан часом? Прочли в газете, и…

— Нет-нет. Итак, все дороги, что для проезда экипажей, что для любителей променада, все покрыты асфальтом.

— Не могу не заметить, что Москва в вашем сне чрезвычайно богатый город. Асфальт — штука недёшевая.

— Богатый, я тоже заметил. Но в нем нет лошадей.

— Как это — нет лошадей?

— Нет и всё. Я лично не видел ни одной. Сами понимаете, о том я также спросил жителей.

— И что вам ответили?

— Что лошади есть в цирке.

— Ничего не понимаю. Что же дороги для экипажей пустовали?

— Нет, и это самое удивительное. Или не самое, но не важно. Дороги были полны каких-то маленьких приземистых экипажей из стекла и металла разных цветов, передвигающихся самостоятельно.

— Может вам все-таки отдохнуть? — осторожно протянул Безобразов.

— И вы бы видели с какой скоростью они передвигались. Как быстро и как тихо. Хотя запах от них мне не понравился и даже закружилась голова.

— Хмм.

— Дома вокруг стояли чрезвычайно плотно, хуже чем на Невском. И что это за дома! Огромные. Самый низкий был в пять этажей, остальные в девять, двенадцать этажей. Потом оказалось, что это не предел. Далеко не предел.

— Александр Сергеевич…

— Нет, слушайте. Я только начал. Видя столько необычного, я инстинктивно цеплялся за привычное. За людей. Но они как раз и поразили меня больше всего. Одежда. Невозможно ни разобрать, ни предположить кто в каком чине. Кто во что горазд. Многие выглядели так, словно впервые оделись в то что схватили руки. Почти полное отсутствие военных, священников тоже нет, третье сословие заполонило улицу. Как они ходят — никакой выправки. Никакой важности, бег суетных лакеев, поскольку ходили они все весьма быстро. Женщины одеты в мужское платье.

— Александр Сергеевич!!

— Я нисколько не шучу, Пётр Романович. Были и платья женские, но такие, что промолчу и тем пощажу вашу нравственность.

— Не беспокойтесь о ней. Право, чем можно смутить гусара?

— Быть может, платьями, что заканчиваются на середине бедра, а некоторые и выше?

Безобразов впервые проявил интерес, но, судя по выражению его лица, представить должным образом не сумел.

— Да-да, мой уважаемый гусар, — продолжал я воспоминание, — некоторые выше. И все из одного слоя ткани, сколь можно судить на глаз.

— Гм. Стесняюсь спросить, но во что были одеты вы в столь удивительном сне?

— В самом наихудшем, что возможно представить. В вицмундир камер-юнкера.

— То есть вы заметно выделялись среди той, так сказать, публики?

— В корень зрите. Выделялся. Скоро я понял отчего эта публика, как вы справедливо заметили, не носит форму. Облеченность в мундир не позволила бы той бесцеремонности общения, что позволяли себе они, избегать ежеминутных дуэлей, а то и убийств на месте.

— Ого! Даже так! Вы там успели пообщаться.

Я засмеялся.

— Знаете, Пётр Романович, какие первые слова я услышал в свой адрес? «Ты что, Пушкин?» — воскликнул мне в лицо какой-то нетрезвый юноша с бутылкой пива (как оказалось) в руке. К этому он добавил совершенно непечатное сопровождение, и от немедленной расправы его спасло лишь моё состояние ступора.

— Дайте угадаю, — со смехом произнёс Безобразов, — он оказался ваш поклонник и стал читать стихи.

— Вы правы, хоть и издеваетесь. — я прикусил губу. — Действительно, тот странный юноша прочёл мне смесь из моих строк.

Я взял паузу, чтобы перевести дух. Следовало проявить определённую осторожность, чтобы гусар не уверился в моем сумасшествии, о чем явно подумывал. Но как можно было описывать подобное и не навести человека на мысль, что я сделался скорбным умом? Ротмистр, однако, сумел удивить.

— Говорите как есть, Александр Сергеевич, не выбирайте. Что бы вы не сказали, я не поверю в вашу ненормальность. Не тот вы человек. А сон — это всего лишь сон.

— Читаете мысли, Пётр Романович. Но что вы скажете о железных дорогах?

— Ого! Они там есть, в вашем сне?! Решительно, вы обгоняете время, дорогой кузен. В России только думают о соединении таким образом двух столиц, а у вас уже всё готово. И куда же она вела, эта дорога?

— Никуда. Не покидала пределов города. Эта дорога, вернее дороги, соединяли разные части города. Самое впечатляющее — они подземные.

— Подземные!

— Да. Вы спускаетесь под землю, что довольно жутковато само по себе, поскольку вам нет нужды прилагать усилий, лестница подвижна и ступени сами относят вас вниз, а там поезда разводят людей через тоннели. Куда им нужно.

— Гм.

— Вот и я так подумал. Там нет ни свечей, ни факелов, ни ламп, но светло как днём благодаря особым фонарям, которые не дают жара.

— Поразительно. Но как вы не проснулись немедленно?

— Проснуться? Да я был убеждён, что не сплю. Я щипал себя, иногда тёр глаза — то был не сон! Я чувствовал боль.

— Но, позвольте…

— Да, когда пробудился, то осознал, что сон. Но не ранее. Сновидения исчезают, но только не это. Я помню всё как видел наяву.

— Знаете, кузен, возможно, вам стоит выпить. Иначе в следующий раз вам приснится как вы летаете на ковре-самолете или ходите в сапогах-скороходах. Думаю, все дело в истощении. Вы себя не бережете.

— Вы удивитесь, дорогой кузен, но… впрочем, лучше о другом. Странного, удивительного, непонятного, невероятного было столь много. Как вы посмотрите на то, что я был убит на дуэли?

— Вы? Зная вас — не удивлюсь. И тогда вы наконец проснулись?

— Нет, я был убит здесь. Тем мальчишкой, Дантесом. Только иначе. Он меня застрелил.

— Он тоже был в вашем сне?

— Нет, мне так рассказали. Очередной молодчик хлопнул меня по плечу (бесцеремонность этих людей воистину безгранична) и спросил за что мне поставили памятник. Я не понял и попросил разъяснений. На что он расхохотался мне в лицо и заявил, что попал в меня Дантес, а памятник поставили мне.