Чтение онлайн

– Присаживайся, Коляныч...
– Николай долго задумчиво смотрел в окно, вертел карандаш в руках, прежде чем продолжил.

– Посоветоваться хочу... Сколько ты у нас, года полтора?.. Даже больше... Ну, и как ты сам оцениваешь свою трудовую доблесть?

Леонид понял, что должен состояться тот разговор, который давно назревал.

Мозаика встреч и переговоров, в которых участвовал, которые проводил Леонид, была причудливо пестра, но едина по сути своей. Как на гигантских качелях надежда круто заработать, то взлетала до радужных высот, то рушилась в бездну пессимизма. За полтора года Леонид, казалось, прошел все стадии, все ступени, все состояния в покупке и продаже металлов, стал профессионалом - не было, не хватало, недоставало реального результата, завершения солидной сделки.

– Ты же знаешь, Коляныч, твоя зарплата - фактически из кармана наших женщин. Лены Алисовой, Гали Уткиной, Люси Серпилиной, Ляли...

Леонид представил себе, как портретную галерею, вереницу российских женских образов конца двадцатого века: маленькую, рыжую проныру Алисову, грузную, туповатую Уткину, мужеподобную, с вечным огарком "Беломора" во рту Серпилину, манерную, томную Лялю. Все они вроде бы неплохо относились к Леониду, приглашали на чай, кормили домашними пирогами, но... Леонид - брат шефа, а тот раздает конверты... с другой стороны, если в конверте не хватает...

– Вчера Серпилина зашла с ведомостью на зарплату...
– Николай профессионально выдержал паузу, - ...и спрашивает, а какого размера детородный орган у Гулькина? Я, говорю, не понял ни вопроса, ни степени Вашей заинтересованности в этом, Людмила Александровна, а она мне, видите эти фамилии в ведомости? Это кто? Миллиардеры наши, сделками крутыми ворочают, а заработали они с Гулькин... нос. Смех смехом, а народ интересуется, чем это Леонид Николаевич Долин полезен ассоциации и лично каждому ее члену.

Что мог ответить Леонид на вопрос Николая - как Леонид оценивает свою собственную трудовую доблесть? Николай и сам все прекрасно знал.

– Ты посуди сам, - Николай говорил доверительно, тихо, - возьмем того же Петухова. Ведь мудак мудаком, еще в райкоме у него кличка была "Путак", а старается... То там договорчик, то тут. Петя по зернышку клюет и сыт бывает. Хотя жалею я - был у меня момент, мог я его уволить, да не случилось...

Николай говорил правду, но не всю - Петухова он держал далеко не просто из-за каких-то договорчиков. В августе девяносто первого, в первых два дня путча, Петухов снова почувствовал себя хозяином этого курятника - сила класса, класса коммунистов-аппаратчиков не иссякла, притаилась на время и Николай расчетливо страховался на тот случай, если власть вернется к верным ленинцам.

– Я уж не говорю о Голубовиче...
– вздохнул Николай.
– Пашет парень не за страх, а за совесть...

Пашет, внутренне согласился Леонид. Но за страх - это у него в крови. Комсомольской. А насчет совести... Голубович с шофером Юрой, как завхоз обеспечивал не только ассоциацию, он отвечал за домашнюю "продовольственную программу" шефа, за его гараж, дачу, медицинское обслуживание... И шеф ценил Георгия Голубовича, величая его при всех "князем Игорем", а то и просто "князем" и уж, конечно, не забывал его сервиса при распределении конвертов.

– А наш слабый пол, ты же знаешь их...
– Николай закрутил головой, как бы чураясь от дьявольского наваждения.
– Недавно опять мне партийно-профсоюзное собрание устроили. Как ахнут по маленькой, так Серпилина грудь вперед, а это минимум пятый номер, за ней Уткина, наш бронетранспортер, и лиса Алисова - все, как одна: даешь повышение зарплаты. А ведь правы девки - не разгибаются с утра до вечера...

Николай опять лукавил - "девки" не разгибались еще где-то с полгода назад, сейчас же просто не было такого объема работы, не было того изобилия договоров, что раньше, вот Николай и прикидывал, "советуясь" с братом, кем же поступиться, кого первым принести в жертву ради остальных, чтобы была обеспечена, в первую очередь, семейная продовольственная и другие программы Долина-старшего.

– И еще... Между нами только... Жалуется на тебя Гулькин - груб ты бываешь на переговорах, несдержан, может, поэтому и не хочет никто с тобой...

Перейдя на работу к брату, занимаясь совершенно новой для себя деятельностью, Леонид невольно проявлял новые, а может, просто дремавшие до поры до времени качества своей личности. Тот же Николай на переговорах всегда стремился быть лидером, боялся потерять лицо, почти болезненно относился к тому, как его принимают. Его "боевой" зам Петухов по райкомовской привычке был всегда по-государственному озабочен, энергичен, скрывая под этой маской полное отсутствие полезной мысли. Жора Голубович преданно молчал, благоговейно ожидая решения начальства.

Леонид же, быстро схватывая схему и суть сделки, видел только одно как реально решить тот или иной вопрос. И тут Леонид мог поправить "при всем честном народе" брата-начальника, показать абсурдность громких заявлений Петухова, заставить что-то промямлить Голубовича.

Леонид не расстраивался при неудачах, он размышлял над их причинами и учитывал их в последующем. Леонид привык во время экспедиций к взаимовыручке, как к само собой разумеющемуся, и поэтому ему тяжелее всего было, когда кто-то не делал того, что по мнению Леонида, было очевидным. "Чегой-то я им звонить буду, пусть они мне звонят", - заявлял Николай и дело стопорилось, Петухов всегда обещал, но никогда не выполнял, а Голубович ничего не предпринимал без указания.

Было совершенно ясно, что Гулькин не жаловался Николаю, скорее всего Николай сам спросил у Гулькина, а как там Леонид, небось, позволяет себе лишнего? А Гулькин ответил, бывает...

– Ладно, дядя Лень, придумаем чего-нибудь, - Николай не дождался ответа Леонида, а может, и не нужен он ему был.
– Баня сегодня, помнишь?...

Глава пятая

На клавиши ронялся локон

Осенний лист на сквере.

Как к музыке тянулся Моцарт!

Стоял Сальери.

День выдался рядовой, схожий с чередой таких же совсем не по-весеннему серых и непримечательных. Ляля явилась и заняла свой форпост в предбаннике на страже начальника, тщательно отсеивая телефонные звонки и на подавляющее большинство отвечая, что Николай Николаич занят на переговорах. Николай же оседлал с Петуховым компьютер, отрядив Голубовича с шофером Юрой на исполнение очередных заданий. Бухгалтерия корпела над балансами, платежками, авансами, налогами и прочей экономической рутиной, не забывая совершить ежедневный рейд по окружным магазинам и палаткам.

Бань на бывшем почтовом ящике было две - одна, отделанная резным деревом, представительская, для начальников, другая попроще, без затей, в цехе опытного производства. Сегодня шли париться в первую - Николай пригласил "нужного" человека, предупредив всех, чтобы были с высоким гостем поласковее. Гость и впрямь оказался длинным, с несовсем складной фигурой - к крепкому торсу были приделаны длинные руки и ноги крупной кости и маленькая губастая голова с торчащими ушами.

Поначалу прогрелись в сухом тепле - тело разжалось, раскрылись поры и с проливным потом ушла, снялась усталость, скопившаяся за неделю. Поддали пару с мятой, хлестались веником, охаживая друг друга, с криками ныряли в холодную купель. Развели шайку мыльной пены и драились пока растертая мочалом, омытая горячим душем кожа не заскрипела от чистоты. И вот тогда, ощущая всем телом томную легкость, завернулись в простыни и сели по скамьям за стол янтарного дерева, на котором уже ждала крупно порезаная буженина с белым венчиком перченого жирка, по-детски розовая молочная колбаса, краснокожие помидорчики, кудрявая петрушка, белокачанная квашеная капуста с оранжевыми срезами моркови, и, конечно, стаканчики с прозрачной водочкой.