Чтение онлайн

— Столько денег, и ты говоришь, что он хочет с тобой встретиться? Зачем? Да он должен в кошмарах тебя видеть. Если тут нет еще кое-чего.

— Карл…

— А может, ему это нравится. Может, он любит преступления. Что ты с ним сделаешь? Свяжешь узами бюрократии? Будешь хлестать его личным делом?

— Оставь ее в покое, Карл. Она просит совета.

— Я и даю ей совет. Я говорю ей, что это чистый фрейдизм. На самом деле он хочет трахнуть Налоговую. Он же хочет тебя трахнуть, разве нет?

— Карл. — Салливан угрожающе поднимает голову, руки тисками смыкаются вокруг чашки.

— Ладно. Я просто удивляюсь.

— Удивляешься? Ревнуешь, скорее.

— Удивляюсь. И мне это подозрительно. Прошу прощения, если я груб, как дуб.

— Герр Каунт, я пытаюсь доесть свой завтрак.

— Нет, мистер Германубис, вы пытаетесь съесть мой завтрак, как обычно. Так он хочет? Анна.

— Нет.

— Хочет?

— Я не знаю.

— Да точно, не сомневайся.

— Вряд ли он хочет видеть меня ради этого.

— Тогда почему? — заинтересованно спрашивает Салливан, голос невесомый, как крупинки снега, что падает вокруг них.

— Я думаю, — наконец говорит Анна, — ему нужен свидетель.

Она идет с подарками. Белое Рождество, впервые за несколько десятилетий, небесная высь исчеркана снежинками. Лондон полон зевак и рассеянных водителей, задравших головы вверх.

Она паркуется на улочке возле Белгрэйв-сквер и сидит в машине, пока не затихает гудение мотора. Все утро она вспоминает первые дни зимы, самое начало, перед встречей с Джоном Лоу. Воспоминания терзают ее. Заиндевелая машина. Поезд между станциями. Будто она может вспомнить все, что видела, что говорила и думала, но не то, что знала. Она еще не там. Она еще не знает, что знает.

Мартин дом ничуть не изменился. Дом старый. Каменный фасад цвета древнего ископаемого. Венок на двери, о каком Марта мечтала ребенком и смогла купить теперь, когда выросла: великолепный спасательный круг из остролиста с экстравагантными шишками и необычными пучками бутонов, острых, благоухающих цветков. Колючие лепестки оставляют бисерины крови на руке Анны, когда она тянется к звонку. Она еще сосет палец, когда дверь открывается.

— Вот она! — говорит Ева, с упреком, торжествующе, будто Анна — автобус, которого долго не было, а потом приехали сразу два. — Самый красивый налоговый инспектор в мире. И светски опоздавший, как всегда.

— Не обращай на нее внимания, — говорит Марта, — Она пьет аж с обеда. Что у тебя с рукой?

— Ничего. Меня укусил твой сторожевой венок.

— Плохой венок. Покажи-ка. Ничего, выживешь. Ты еще готовишь? Я тебя одолжу. Мать пока нальет тебе выпить, нальешь, правда, мама? Что ты будешь?

— То же, что вы, — говорит Анна, и в сравнении с голосами сестры и матери ее собственный голос тихий, далекий. Обе разодеты в пух и прах, все смеются, отражая друг друга и Анну, и в их глазах она видит собственное отражение. Не себя — не такой, какой представляет себя, по крайней мере, но такой, какой они ее знают. Сестра и дочь. Словно три человека в одном, успевает подумать она, а потом Ева уходит в дом, а Марта берет Анну за руку и ведет внутрь.

В столовой музыка, мужской смех. В кухне — настоящая парилка. Щеки Анны еще горят морозом улицы. Воздух приобрел такой аромат, будто рассыпался на мельчайшие молекулы, и они пахнут белым вином, белой рыбой, сладкими пряностями. Сестра идет к столу разбирать кучу овощей. На плите стоит ромбовидная латунная сковородка, широкая, как мусорный ящик. Крышка подрагивает.

— Это палтус, — говорит Марта, — целиком. Я подумала — к черту все, нам нужно что-нибудь особенное. Надеюсь, ты голодная.

— Можно посмотреть? — И она уже тянется к крышке.

— Пока нет, не трогай! Он должен дойти. Просто монстр. Здоровенный, плоский и уродливый. Рыба-тряпка.

— Лохнесская жертва аварии?

— Точно. Я с ним целый день провозилась. Ты хорошеешь. Вот, сделай что-нибудь с салатом. Убери его от меня подальше. Ты всегда лучше готовила.

— Ты явно преувеличиваешь. — Анна берет у Марты нож, режет салат. Водяной пар висит над столом, запахи тут сильнее. Она закрывает глаза на секунду, приподняв нож, приятно ошеломленная жарой и ароматами. Позади нее у плиты сестра говорит, говорит, как всегда, говорит все и ничего.

— Я нашла рецепт у Джорджа Салы [7] , ему сто двадцать четыре года, правда, восхитительно? Он готовил рыбу в каперсах. Их теперь запретили есть. Говорят, бедные каперсы в естественных условиях вымирают. Судя по всему, их будут клонировать, как слонов и политиков. Мама их привезла. Не слонов. Спрятала их в косметичке. Теперь жалуется, что у нее весь парфюм пропах уксусом. А ты как? Я пропустила нашу пятницу. Давно мы не встречались, правда? Почему так?

— Я не помню, — говорит она, и в этот момент — позади Джон Лоу, впереди ужин, — правда не помнит, или ей все равно. Она крошит лимонную цедру, давит сок в пиалу с маслом, снимает шелуху с чеснока. — Прости.

— Я тебя не виню. — Марта двумя руками поднимает крышку. Опасливо заглядывает внутрь. — Мама сказала, ты была занята.

— Она имела в виду, что я ее игнорирую.

— Знаю, — говорит Марта, и добавляет: — А что с Джоном Лоу, кстати?

— Я с ним закончила.

— Уже?

— Думаю, да.

— Ты быстро работаешь. Как стыдно, а я думала, ты его станешь месяцами безжалостно поджаривать. Отбивной Криптограф, слабо прожаренный, на углях, а-ля Налоговая.

— Я такими вещами не занимаюсь, — говорит она. — Это не моя работа. — Ей странно слышать злость в голосе Марты. Она не злая женщина, хотя временами удивляет.

Анна режет белые дольки чеснока, разминает ладонью в кашицу, едкая влага оседает на коже.

Берет нож.

— И миллиардеров я на завтрак не ем.

— Не знаю, может, и стоило бы, — говорит Марта, небрежно отворачиваясь от плиты, вытирая руки полотенцем. — Знаешь, со мной работают типы вроде него. Мистер и миссис Судьи. Из тех людей, которые думают, что «Фортнум и Мэйсон» — это круглосуточный магазин. Порой я думаю, что хотела бы так жить.

— Почему?

— А почему нет? Ты бы не хотела?