Кромешная ночь
Шрифт:
— Надеюсь, понимаю, — сказал я. — Во всяком случае, мне так хорошо с вами и с шерифом, что и вам, я надеюсь…
— И нам, и нам, Карл. У нас никогда не было детей, ни о ком, кроме самих себя, думать не приходилось. Возможно, именно поэтому… хотя, ладно, это не важно. Когда горя не вычерпать, его надо вытерпеть. Но я все думала, думала… У меня вы с прошлого воскресенья из головы не шли — вот ведь, думаю, если бы иначе обернулось и был бы у нас сын, он бы сейчас как раз ваших лет был. Был бы точь-в-точь как… То есть, будь он таким, каким я его себе всегда представляла, он был бы похож на вас. Любезный такой, услужливый… Уж он не считал бы меня величайшей занудой на белом свете, да и вообще…
Я даже не смог в ответ ничего из себя выдавить. Боялся, как бы голос не подвел. Во мнеона видит сына! Во мне!Вот бы и в самом деле так! Почему, почему мне выпало по-другому?
А она опять говорит. Что-то насчет того, как она «жутко сердилась на Билла за то, как он вел себя в прошлое воскресенье».
— Да ну, он все правильно делал, — сказал я. — На том посту, который он занимает, он должен быть очень внимателен и осторожен.
— Ага, внимателен, дурья башка! — раздраженно выпалила она. — Вовсе это было не правильно. В жизни никогда так не злилась! Ох я его и отругала! Я говорю: «Билл, если ты позволишь этим Филдсам — очевидно, злобным и мелким людишкам — сбить тебя с толку, вместо того чтобы поверить собственным глазам и ушам, я тогда…»
— Филдсам? — я повернулся, посмотрел на нее. — Каким Филдсам? Единственные Филдсы, которых я знал, уже умерли.
— Я говорю об их сыне и его домашних. Тех родственниках, у которых она жила, возвратясь в Айову. Представляете, Билл и с ними тоже по телеграфу связался, когда посылал запросы…
— Надо же, — сказал я. — Я и не знал. Может быть, вам не стоит мне об этом рассказывать, миссис Саммерс? Поскольку шериф не рассказал, вам, наверное, тоже не надо бы.
Она помедлила, подумала. Потом вдруг спрашивает, тихо-тихо:
— Скажите, вы правда так думаете, а, Карл?
— Правда, — сказал я.
— Как я рада! Я чувствовала, что вы это так воспримете. Но он знал, что я собираюсь вам об этом рассказать, и вовсе не возражал. Все это с самого начала такая чепуха! Даже если он сам не может на взгляд определить, какой перед ним человек, у него ведь уже были замечательные отзывы о вас того судьи, начальника полиции, да и…
— Я не пойму только, — перебил ее я, — что этот сын может против меня иметь? О собственном отце и матери я не заботился бы лучше, чем о них. Да ведь и миссис Филдс продолжала писать мне вплоть до самой своей кончины.
— Думаю, тут-то и зарыта собака главным образом. Ревность. Потом, вы ж понимаете, как это бывает между родственниками, когда речь идет о стариках. Что бы вы ни делали, сколько бы ни старались, все равно родственники убеждены, что вы их мучили и обижали. Пользовались их доверием, обманывали, а то и чего похуже.
— Но я… я просто не вижу, как…
— Честное слово, Карл! Еще когда я не была с вами знакома, я уже знала, насколько это нелепо. Прислали телеграмму в пятьсот слов, полную клеветы — отборнейшей, грязнейшей… Ну, Билл, конечно, за чистую монету ее не принял, но посчитал, что полностью игнорировать ее тоже нельзя. Так что… Ах, не следовало мне о ней говорить. Но это так нечестно, Карл, так возмутительно, что…
— Может быть, вы мне расскажете подробнее, — предложил я. — Если не возражаете.
Она рассказала. Я слушал, при этом сперва злился, а потом мне было просто тошно. Все более и более тошно.
Этот самый Филдс (то есть сын с домочадцами) утверждал, что, пока я работал у его отца с матерью, я обкрадывал их внаглую, а когда выцыганил бензоколонку, заплатил лишь половину того, что она реально стоила. Он утверждал, что я втерся к старикам в доверие, присосался к ним и забрал над ними власть, а они просто боялись жаловаться. Он утверждал (вернее, намекнул), что я фактически убил мистера Филдса, что я заставлял его выполнять всю тяжелую работу, пока тот не свалился с сердечным приступом. Он утверждал, что я то же самое проделал бы и со старухой, но та удовольствовалась предложенным отступным и предпочла бежать «в состоянии полностью расстроенного здоровья». Еще он утверждал…
Да чего он только не утверждал! Все, что может породить воображение ничтожного клеветника и мерзавца.
Все это была, конечно, ложь — от первого до последнего слова. Пока работал на стариков, я получал гроши, а красть бы стал скорее у себя, чем у них. Когда миссис Филдс выставила бензоколонку на продажу, я заплатил за нее больше, чем предлагал кто-либо другой. Да и по дому я миссис Филдс много помогал. Порой не позволял ей вставать с постели, сам ходил за стариком и многое делал по хозяйству. К тому времени, когда старик помер, он уже год не вставал с постели, а она почти что палец о палец не ударила, ну и так далее.
И вот теперь этот гад такие вещи обо мне говорит!
Еще бы не было тошно. Об этих людях — об этих своих стариках — я заботился так, как ни о ком на всем белом свете, да и… И вот как оно обернулось.
Миссис Саммерс тронула меня за руку:
— Не переживайте, Карл. Я знаю, вы были искренне добры к этим людям, и то, что он утверждает, никак не способно изменить сути дела.
— Я понимаю, — сказал я. — Мне просто хочется…
И я стал ей рассказывать, как переживал за этих Филдсов и как хотел, чтобы они об этом знали, а она сидела и сочувственно кивала, время от времени роняя всякие «конечно» и «разумеется».
Вскоре мне уже казалось, что я не с ней разговариваю, а с самим собой. Я сам с собой спорил. Потому что я знал, что я сделал, но не был уверен в том, почему. Раньше-то думал, что понимаю, но теперь уже ничего не мог понять.
Он все наврал, конечно; то есть впечатление, которое он создавал своим изложением событий, было лживым. Но ложь и правда не так уж друг от друга далеки; отталкиваясь от лжи, не заметишь, как выйдешь к правде, и наоборот; да и вообще, зачастую правда и ложь во многом совпадают.