Чтение онлайн

Но доказать не пришлось. Рукопись оборвалась на этой фразе в начале февраля 1921 года…

Не случайно Кропоткин обратил внимание на феномен совести. «И словно сыплют соль мощеною дорогой, белеет совесть предо мной…» — так писал Осип Мандельштам. Ему вторил Александр Блок: «Человеческая совесть побуждает человека искать лучшего…» И великий Дарвин, которым всю жизнь восхищался Кропоткин, утверждал: «Самую сильную черту отличия человека от животного составляет нравственное чувство, или совесть». А это как раз то свойство, которое связывает каждого человека со всеми другими, отдельную личность с «массой» людей, из которого рождаются солидарность и взаимопомощь.

От второго тома «Этики» остались наброски отдельных глав, по которым можно представить себе содержание всей книги. В основе ее лежит спор Кропоткина с социал-дарвинистами по вопросу об «аморальности природы». Глубоко убежденный в том, что природа нравственна, он именно в ней находил истоки всех самых высоких нравственных устремлений человека. Именно природа на заре человечества дала ему первые уроки нравственности. Последующая эволюция их закрепила. В этом смысле этика Кропоткина может быть названа и натуралистической, элементы которой обнаруживаются еще у Руссо, а потом у Дарвина и Бюхнера. Эти философы отрицали сверхъестественное происхождение нравственности. С таким же отрицанием выступил и Петр Кропоткин.

Человек порожден природой, неотделим от нее и подчиняется ее законам, в том числе и моральному. А он гласит: для каждого индивидуума злом является то, что препятствует прогрессивному развитию вида, добром — то, что ему способствует. Как Кропоткин установил уже в своих биосоциологических работах, фактором прогрессивного развития в природе оказывается не столько борьба, сколько общительность, взаимная помощь, поддержка, солидарность.

Нравственный закон природы проявляется не в форме абсолютно присущего всем живым существам образа поведения, а как «совет», основанный на длительном опыте, превращающийся в привычку, без которой «никакое общество не могло бы прожить».

Над «Этикой» он работал до последних минут жизни. И именно потому, что к этой теме побудили его обратиться как раз события последнего времени. Глубокий гуманист не мог не заметить, что при переходе от XIX века к XX происходило неуклонное сокращение гуманистической составляющей в глобальной жизни человечества. С ничтожного повода началась полоса жестоких, беспощадных войн. В их систему оказалась встроена та самая революция в России, подготовкой которой занимались несколько поколений передовых людей страны, начиная с Радищева, декабристов и Герцена, мечтавших о смене самодержавного, крепостнического режима власти в России, тормозившего движение ее народа по пути прогресса, на который вступило большинство европейских стран, признавших большую гуманность и эффективность демократических форм управления.

Революция, начавшаяся в условиях империалистической войны, по существу, порожденная ею, оказалась деформированной. Как убедился воочию Кропоткин, она «пошла не по тому пути». По пути возрождения сильного, централизованного государства, то есть, по существу, того же самодержавия.

Долгая жизнь в условиях тоталитарного режима формирует массовое рабское сознание, преодолеть которое чрезвычайно трудно. Это понимал и Достоевский, но не так, как Кропоткин. В «Записках из Мертвого дома» он писал: «Тиранство есть привычка, оно… развивается, наконец, в болезнь… Самый лучший человек может огрубеть и отупеть от привычки до степени зверя. Кровь и власть пьянят… Человек и гражданин гибнут в тиране навсегда, и возврат к возрождению становится для него почти невозможен». По Кропоткину, все гораздо проще. Да, он тоже полагал, что, если предоставить власть даже ангелу, у него вырастут рога, но лишение власти позволяет вернуться в состояние гармонии.

Согласно марксистской теории, государство возникло с появлением собственности, которую надо было защищать от посягательства. С позиций этического анархизма власть предшествует возникновению собственности. Корень ее — в психологии человека, в инстинкте властвования. Именно власть необходима для присвоения собственности и последующей ее охраны и защиты. А отнюдь не для защиты народных масс, как любят говорить «власть имущие».

Всю свою долгую жизнь Кропоткин корректировал свои взгляды, всегда оставаясь при этом убежденным антиэтатистом, противником государственного управления обществом. В последние годы жизни он, видимо, был готов к новой коррекции, о чем можно судить по некоторым его послереволюционным высказываниям.

В составленной им почти полвека назад подчеркнуто антинечаевской программе для кружка «чайковцев» усматриваются черты «казарменного коммунизма», решительно отвергавшегося им в последующем. В кружке «чайковцев» он был сторонником решительных действий, предлагая даже организовать на Урале партизанский отряд для поддержки крестьянского восстания, если оно произойдет. А когда речь зашла о хождении «в народ», он собирался идти в образе богомольца. Поддержав совершенное народовольцами покушение на жизнь Александра II, в дальнейшем он всегда выступал непреклонным противником всех видов террора.

Хотя он оставался противником частной собственности, предполагающей получение прибыли, определенная эволюция обнаруживается и в его критике капитализма и рыночных отношений. Достаточно сравнить «речи бунтовщика» со статьями об экспериментальных сельскохозяйственных фермах Канады и примиряющим выступлением на Государственном совещании в августе 1917 года. Он смог убедиться и в том, что все-таки идеализировал народную «массу», не всегда способную противостоять бездушной государственной машине, зачастую поддающуюся манипулированию.

В своем последнем письменном документе, названном «Что же делать?», он, признавая катастрофу, в которую ввергла страну диктатура одной партии, видит выход в собирании «людей, способных заняться построительной работой… честных, преданных, не съедаемых самолюбием работников-анархистов». До конца жизни он остается верен своей концепции безгосударственного общества, полагая, что управление людьми через власть может быть заменено добровольным соглашением, в котором учтены будут интересы всех.