Чтение онлайн

– Это зависит, быть может, от личных огорчений, – сказал Кленнэм, – а не от возни с чиновниками. Нет, я еще не сдался.

– Так вы не хотите исполнить мою просьбу?

– Нет и нет, – сказал Кленнэм. – Стыдно было бы мне так скоро сложить оружие, когда человек, гораздо старше меня и гораздо больше заинтересованный в деле, боролся так долго.

Видя, что его не убедишь, Даниэль Дойс пожал ему руку и, бросив прощальный взгляд на окружающие предметы, спустился вместе с Кленнэмом вниз. Он должен был отправиться в Саутгемптон и там присоединиться к своим попутчикам. Карета уже стояла у ворот, нагруженная багажом и готовая к отъезду. Рабочие, гордившиеся своим изобретателем, собрались у ворот проститься с ним.

– Счастливого пути, мистер Дойс! – сказал один из них. – Где бы вы ни были, везде скажут: вот это настоящий человек, который знает свое дело и которого дело знает; человек, который захочет сделать – и сделает; и если уж это не настоящий человек, так мы не знаем, где и искать настоящего.

Эта речь скромного работника, стоявшего в задних рядах, за которым никто не подозревал ораторских способностей, была встречена оглушительным троекратным «ура!» и доставила оратору неувядаемую славу. Среди оглушительных криков Даниэль обратился к рабочим с сердечным: «Прощайте, ребята!», и карета почти мгновенно исчезла из виду, точно ее выдуло вихрем с подворья «Разбитые сердца».

Мистер Батист, человек, знавший, что такое благодарность, и занимавший ответственную должность, находился среди рабочих и вместе с ними кричал «ура!», насколько это возможно для иностранца. Мистер Батист сразу же выбыл из строя, и когда Кленнэм позвал его наверх прибрать книги и бумаги, едва переводил дух.

В первые минуты после отъезда – тоскливые минуты, которые следуют за разлукой, предвестницей великой последней разлуки, вечно грозящей человеку, – Артур стоял у своего стола, задумчиво глядя на полосу солнечного света. Но вскоре его мысли вернулись к теме, которая больше всего занимала его в последнее время. Он в сотый раз начал припоминать мельчайшие подробности загадочной встречи в доме матери. Он снова видел перед собой человека, который толкнул его плечом на извилистой улице; он гнался за ним, терял из виду, снова находил во дворе дома и догонял на крыльце.

Не в первый раз вспоминал он эту детскую песенку, которую напевал незнакомец, стоя на крыльце, но на этот раз бессознательно произнес ее вслух и вздрогнул, услышав следующий стих:

Кавалетто почтительно подсказал эту строфу, думая, что Кленнэм остановился потому, что забыл слова песни.

– А, вы знаете эту песенку, Кавалетто?

– Клянусь Вакхом, да, сэр! Ее все знают во Франции. Я слышал много раз, как ее пели дети. В последний раз, когда ее я слышал, – прибавил мистер Батист, некогда именовавшийся Кавалетто, который всегда возвращался к порядку слов речи родного языка, когда его мысли обращались к родной стране, – ее пел нежный детский голосок, милый невинный детский голосок. Altro!

– А когда я слышал ее в последний раз, – заметил Артур, – ее пел вовсе не милый и вовсе не невинный голос. – Он сказал это скорее самому себе, чем своему собеседнику, и прибавил, повторяя слова незнакомца: – Черт побери, сэр, да, я нетерпелив, это в моем характере!

– Э! – воскликнул Кавалетто с изумлением, побледнев как полотно.

– В чем дело?

– Сэр, знаете ли вы, где я слышал эту песенку в последний раз?

Со свойственной итальянцам живостью движений он очертил крючковатый нос, сдвинул глаза, взъерошил волосы, выпятил верхнюю губу, изображая густые усы, и перекинул через плечо конец воображаемого плаща. Проделав это с быстротой, невероятной для всякого, кому не случалось видеть итальянских крестьян, он изобразил на своем лице зловещую улыбку и спустя мгновение стоял перед своим другом и покровителем, бледный и испуганный.

– Ради всего святого, – сказал Кленнэм, – что это значит? Вы знаете этого Бландуа?

– Нет! – ответил мистер Батист, качая головой.

– Вы сейчас изобразили человека, который был с вами, когда вы слышали эту песню, не так ли?

– Да! – ответил мистер Батист, кивнув раз пятьдесят подряд.

– Его звали не Бландуа?

– Нет! – сказал мистер Батист. – Altro, altro, altro, altro! – Он даже замахал указательным пальцем правой руки в знак отрицания.

– Постойте, – воскликнул Кленнэм, развернув на столе объявление, – не этот ли? Вы поймете, если я прочту вслух?

– Совершенно. Вполне.

– Но все-таки смотрите и вы. Следите глазами, пока я буду читать.

Мистер Батист подошел к нему поближе, следя за каждым словом своими быстрыми глазами, выслушал все с величайшим нетерпением, хлопнул руками по объявлению, точно хотел прищелкнуть какую-нибудь вредную гадину, и воскликнул, поглядывая на Кленнэма сверкающими глазами:

– Это он! Он самый!

– Это гораздо важнее для меня, – сказал Кленнэм с волнением, – чем вы можете себе представить. Скажите, где вы познакомились с этим человеком?

Мистер Батист медленно и с очевидным смущением отвел руки от бумаги, отступил шага на два, потер руки, точно стряхивая с них пыль, и ответил очень неохотно:

– В Марсилья… в Марселе.

– Что же он там делал?

– Сидел в тюрьме. Он – altro, это верно! – Мистер Батист подошел поближе к Кленнэму и докончил шепотом: – Убийца!

Кленнэм отшатнулся точно от удара – такой зловещий характер принимали в его глазах отношения его матери с этим человеком. Кавалетто опустился на колени и с самыми бурными жестами стал умолять выслушать, что привело его самого в такое гнусное общество.

Он рассказал Кленнэму, ничего не утаив, как попался в контрабанде, был арестован, встретился в тюрьме с этим человеком и как потом, после освобождения из тюрьмы, ушел из города, надеясь никогда больше с ним не встречаться. Как в гостинице «Рассвет», в Шалоне на Соне, его разбудил ночью тот же самый убийца, принявший фамилию Ланье, хотя его настоящее имя было Риго; как убийца предложил ему вместе искать счастья; как он убежал на рассвете, гонимый ужасом и отвращением, и с тех пор живет под вечным опасением встречи с этим человеком. Рассказав все это, с особенным ударением и подчеркиванием слова «убийца», свойственным его языку и ничуть не уменьшавшим для Кленнэма страшное значение этого слова, он внезапно вскочил, ринулся на объявление с азартом, который у северянина был бы несомненным признаком помешательства, и воскликнул: