Чтение онлайн

Миссис Гоуэн остановилась и тяжко вздохнула, но Кленнэм, хотя и решившийся быть великодушным, не мог не подумать, что их семье вряд ли угрожала опасность зайти дальше любителя даже в настоящем случае.

– Генри, – продолжила его мать, – своеволен и решителен, и так как эти люди, естественно, из кожи лезут, чтобы поймать его, я питаю мало надежды, мистер Кленнэм, на благополучное окончание этого дела. Боюсь, что у этой девушки очень маленькое состояние: Генри мог бы найти гораздо лучшую партию; впрочем, он действует самостоятельно, и если я не замечу перемены к лучшему в самом непродолжительном времени, то принуждена буду покориться судьбе и, как умею, ладить с этими людьми. Я бесконечно обязана вам за сообщение.

Она пожала плечами, а Кленнэм сухо поклонился, затем, с краской на лице и видимым волнением, сказал еще более тихим голосом, чем прежде:

– Миссис Гоуэн, я не знаю, как и приняться за то, что считаю своим долгом высказать, но тем не менее прошу вашего любезного внимания. Тут есть недоразумение с вашей стороны, огромное недоразумение, смею сказать, которое нужно устранить. Вы полагаете, что мистер Мигльс и его семья из кожи лезут… так, кажется, вы выразились…

– Из кожи лезут, – повторила миссис Гоуэн, глядя на него с холодным упорством и защищая лицо от огня зеленым веером.

– Чтобы поймать мистера Генри Гоуэна?

Леди спокойно согласилась.

– Ваше предположение совершенно расходится с действительностью, – сказал Кленнэм. – Мне известно, что мистер Мигльс крайне огорчен этим обстоятельством и изыскивает всевозможные препятствия в надежде положить конец этому делу.

Миссис Гоуэн свернула свой большой зеленый веер, слегка ударила Кленнэма по руке, а себя по улыбающимся губам и сказала:

– Ну да, конечно. Я так и думала.

Артур вопросительно посмотрел на нее, ожидая объяснения этих слов.

– Вы серьезно говорите, мистер Кленнэм? Неужели вы не понимаете, в чем дело?

Артур не понимал, о чем и заявил.

– Видите, я-то ведь знаю моего сына и знаю, что это лучший способ поймать его, – сказала миссис Гоуэн презрительно. – И Мигльсы это знают не хуже меня. О, ловкий народ, мистер Кленнэм, очевидно, деловые люди! Кажется, Мигльс служил в банке и, должно быть, хорошо пользовался этим банком. Как видно, он умеет обделывать дела!

Слышать эти высокомерные слова, видеть, как она постукивает себя веером по губам, складывающимся в презрительную усмешку, было так оскорбительно для него, что он сказал очень серьезным тоном:

– Поверьте, сударыня, это несправедливое и совершенно лишенное оснований подозрение.

– Подозрение? – повторила миссис Гоуэн. – Не подозрение, мистер Кленнэм, а уверенность. Дело обделано мастерски, и, по-видимому, вы тоже попались на эту удочку. – Она засмеялась и, по-прежнему постукивая себя веером по губам и качая головой, прибавила: – Не говорите. Я знаю, что подобные люди на все готовы ради такого почетного родства.

В эту минуту игра весьма кстати кончилась, и мистер Генри Гоуэн подошел к матери с просьбой:

– Матушка, не отпустите ли вы мистера Кленнэма? Нам далеко идти, а время уже позднее.

Мистер Кленнэм встал, так как ничего другого ему не оставалось, а миссис Гоуэн отпустила его с тем же презрительным взглядом и постукиванием веера по губам.

– Вы имели чудовищно длинную беседу с моей матерью, – сказал Гоуэн, когда дверь затворилась за ними. – Надеюсь, что она не очень надоела вам?

– Нисколько, – сказал Кленнэм.

Они уселись в маленький открытый фаэтон и покатили домой. Гоуэн, правивший лошадьми, закурил сигару. Кленнэм отказался. Как бы то ни было, он был так рассеян, что Гоуэн снова заметил:

– Я боюсь, что матушка надоела вам.

Кленнэм встрепенулся:

– Нисколько. Вскоре он опять погрузился в задумчивость. Мысли его обращались к человеку, сидевшему рядом. Он вспоминал то утро, когда впервые встретил его на реке, вспоминал, как тот сбрасывал камешки ногой, и спрашивал себя: «Неужели он и меня сбрасывает с дороги с той же беззаботной жестокостью?» Не потому ли Гоуэн познакомил его со своей матерью, думал Кленнэм, что знал наперед, о чем она будет говорить с ним, и хотел таким способом предупредить и предостеречь соперника, не снисходя до личного объяснения? Или, если у него не было такого умысла, не хотел ли он позабавиться его волнением, помучить его? По временам нить этих размышлений прерывалась упреками совести, подсказывавшей ему, что питать такие подозрения, хотя бы мимолетные, не значит держаться того прямого, честного пути, который он наметил для себя. В такие минуты его внутренняя борьба достигала крайнего напряжения, и, случайно встречаясь глазами с Гоуэном, он вздрагивал, точно нанес ему обиду.

Потом, глядя на темную дорогу и предметы, терявшиеся вдали, он снова предавался своим мыслям: «Куда мы стремимся, он и я, по темному жизненному пути? Что будет с нами и с ней в туманном будущем?» При мысли о ней в нем снова пробуждались укоры совести, и ему приходило в голову, что с ее стороны было бы даже нехорошо разлюбить Гоуэна и что, осуждая последнего так легко, он, Кленнэм, тем менее заслуживал ее расположения.

– Вы, очевидно, не в духе, – сказал Гоуэн. – Право, я боюсь, что матушка самым ужасным образом надоела вам.

– Нисколько, уверяю вас, – ответил Кленнэм. – Это ничего, ничего!

В последнее время Кленнэма постоянно мучило сомнение, не находится ли желание мистера Панкса собрать справки о семье Доррит в какой-либо связи с опасениями, которые Артур высказал при свидании с матерью. Что именно известно мистеру Панксу насчет семьи Доррит, что еще нужно ему знать и зачем он отягощает свою деловую голову этим предметом – вот вопросы, которые часто донимали Кленнэма. Мистер Панкс был не такой человек, чтобы тратить время и труд на поиски ради простого любопытства. Кленнэм не сомневался, что у него есть какая-то специальная цель. Могло ли достижение этой цели бросить свет, хотя бы и слишком поздно, на тайные мотивы, побуждавшие его мать покровительствовать Крошке Доррит?

Его желание и решимость исправить зло, нанесенное отцом, если только оно выяснится и окажется исправимым, отнюдь не поколебались. Тень предполагаемой несправедливости, нависшая над ним со времени смерти отца, была так бесформенна и туманна, что действительность могла совершенно разойтись с его предположениями. Но во всяком случае, если бы его подозрения оправдались, он готов был отдать все свое имущество и начать жизнь сызнова.

Жестокая мрачная мораль, которой учился он в детстве, не запала в его сердце, и основным пунктом его нравственного кодекса было начинать со смирения на деле, а не на словах – идти по земле и смотреть себе под ноги, не пытаясь взлететь на небо на крыльях фраз. Исполнение долга на земле, возмещение несправедливостей на земле, деятельность на земле: это прежде всего, это первые крутые ступеньки вверх. Тесны были врата, и узок был путь – гораздо теснее и уже, чем просторная большая дорога, вымощенная суетными поучениями и суетными разглагольствованиями, пересчитыванием сучков в глазах ближних и всегдашней готовностью осудить ближнего, – дешевые вещи, решительно ничего не стоящие.