Чтение онлайн

Мать приблизилась к нему, дотронулась до его носа белыми кошачьими усами, издала ласковое урчание. Феликс повернулся и увидел свой хвост, красивый и толстый — куда там домашнему коту! Черная пантера повернулась, вскочила на раму раскрытого окна, и, обождав, пока рядом с ней окажется пятнистый детеныш, прыгнула вниз. Феликс последовал за матерью. С каждым мгновением собственные ощущения в образе леопарда нравились ему все больше. Две стремительные тени стелились по безлюдным улочкам спящего Флиссингена, и Феликс вскоре понял, что направляются они к портовым складам.

Ни одному человеку не пришло бы в голову, что возможно допрыгнуть до вентиляционных окон, расположенных на высоте трехэтажного дома, под укрытием скатов черепичной крыши. Для матери-пантеры это было сущим пустяком. Феликсу, правда, удалось оказаться рядом с матерью только с третьего прыжка, когда он додумался немного разогнаться и выпустить когти, цепляясь за бревенчатую стену под высоким окном. Внутри склад оказался наполнен мешками с зерном. То ли его привозили во Флиссинген для дальнейшей отправки по морю, то ли наоборот, сгружали с кораблей, чтобы дальше везти на знаменитые ветряные мельницы для последующей переработки в муку. Недаром, Нижние Земли нередко назывались остальными европейцами страной ветряных мельниц. Впрочем, производство муки вовсе не интересовало двух метаморфов — они явились за теми, кого привлекало зерно. Хоть и говорят, что кошки прекрасно видят в темноте, Феликс вначале не мог ничего разобрать в кромешном складском мраке. Лишь спустя некоторое время ему удалось уловить смутное движение внизу. Возможно, в одиночку он бы даже не понял, что там происходит, но, по счастью, в первом путешествии метаморфа сопровождала опытная учительница: стремительной тенью пантера устремилась вниз, и сразу же за ней в длинном прыжке растянулось тело ее детеныша. Еще не приземлившись, Феликс услышал жалобный писк пойманной матерью жертвы и выставил вперед растопыренные когти, готовые хватать. Но крысы разбегались кто куда, в когтях не оказалось ни одной, поэтому Феликс метнулся в направлении движущегося сгустка мрака и на этот раз ухватил сбегающую тварь за откормленный зад. В смертельной панике крыса обернулась назад, обнажила собственные зубы и попыталась укусить. Но ей противостоял не привычный противник, собака или кот, а существо, с которым не справилась бы и сотня крыс — голова узкомордой твари полностью вошла в оскаленную пасть, и Феликс сомкнул острые кинжалы клыков, ощущая во рту восхитительный вкус свежей крови.

Не прошло и часа, как мать и сын ван Бролины в Темном облике неслышно заскочили в поджидавшее их окно собственного дома. Женщина тут же обернулась в Людской облик, подняла ночную рубашку, накинула ее, а следом — домашнее платье, которое сняла еще раньше.

— Сосредоточься на своем позвоночнике, встань прямо, — приказала Амброзия. — Думай о себе-человеке, смотри на меня, — она подняла с пола одежду сына и сразу же, как только проступил образ мальчика, надела на него белую рубаху.

— Спина… мышцы будто бы текут под кожей, — сказал Феликс. — Нужно привыкнуть к этому.

— Еще привыкнешь, — женщина с помощью воды из заклинательного блюдца и тряпки тщательно вытерла нарисованный на полу квадрат, потом поставила плошку с горящим маслом на задвинутый в угол стол, и, немного подумав, выпила собственную кровь, которая не успела еще свернуться, и вылизала миску.

— Зачем добру пропадать, — ответила она на невысказанный вопрос Феликса, и добавила: — закрой ставни, Пятнистик.

— Ну, вот еще! — Феликс фыркнул, обувая деревянные башмаки, обувь, в которой ходили все зеландцы, не относившие себя к высшим сословиям. — Если будешь так обращаться ко мне, я в ответ стану называть тебя Ночкой, или Темнушкой.

— Только попробуй, маленький наглец! Эй, что это еще такое? — вскинулась Амброзия. — Немедленно убери!

Феликс даже не замечал, что его человеческий облик украшал энергичный пятнистый хвост. Мальчик обернулся, чтобы схватить его, хвост тоже переместился, и маленький ван Бролин закружился, пытаясь его поймать. Лишь суровое выражение лица матери помогло Феликсу отвлечься от забавы. Еще некоторое время он ощупывал свое людское тело, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

— Ты понимаешь, чего может стоить небрежность или невнимательность? — спросила его мать, когда, наконец, мальчик перестал возиться.

— Слушай, мама, — новые ощущения переполняли Феликса и, в целом, нравились ему, — ведь мы приносим пользу людям, делаем доброе дело для них, чего же они так шарахаются от обор… от метаморфов?

— По своей природе люди делят мир на своих и чужих, — ответила Амброзия. — Своих еще кое-как терпят, чужих уничтожают. Наше существование это вызов людям. Они не могут, как следует понять нас, объяснить нашу способность к перевоплощению, они боятся, что в какой-нибудь момент мы можем на них напасть, а перед выдуманными самими людьми угрозами они готовы уничтожать не только метаморфов, но и друг друга.

— Страшно быть не таким, как все, — сказал Феликс.

— Вовсе нет, — улыбнулась его мать. — Страшно, если знают, что ты отличаешься ото всех.

— Мягкая лапа!

— Когти внутри, — кивнула Амброзия. — У меня для тебя имеется еще кое-что.

Откуда-то из складок платья она достала бархатный мешочек, развязала тесемки и вытряхнула на ладонь две игральных кости, наподобие тех, что мальчишки иногда украдкой приносили в школу. Такими уже играл с друзьями и Феликс в каких-нибудь углах, шепотом ссорясь и переругиваясь, — если недозволенную игру засекал школьный смотритель, или один из преподавателей, наказанием для всех участников были карцер или розги, а нередко то и другое вместе.

— Один из кубиков гранитный, а другой из мрамора, — сказала мать Феликса. — Эти два вещества символизируют постоянство и помогут твоему Людскому облику оберегаться от непроизвольных переходов, таких, которые, бывает, сам не замечаешь. Представь, как будут поражены твои друзья, вдруг увидев пятнистую лапу, вместо твоей руки.

— Бр-р, — передернулся мальчик, представив такое, — это было бы ужасно.

— Иногда мы можем испытывать сильные чувства, услышав важное известие, или подвергнуться какой-нибудь опасности, — сказала Амброзия. — В этом состоянии тело, не защищенное амулетом и заклинанием, вдруг может начать перетекать. Естественно, это страшнее, когда ты в Людском облике, а не в Темном. Поэтому амулеты, наподобие этих, носят в кармане, или на шее.

— Красивые, — оценил Феликс, взяв у матери розовый и белый кубики. — Ими можно играть в кости?

— Не думаю, что это хорошая мысль, — сказала женщина. — Они даже по весу немного различаются, а игроки всегда следят, чтобы кости были одинаковыми. Под точечками, которые обозначают цифры на костях, скрываются гебрайские слова «квиут», что означает постоянство и «ецивут» — надежность. Их сделал для меня один каббалист из антверпенского гетто.

— Еврей? — удивился Феликс. — Это разве не опасно?

— Мне нравится, что ты такой осторожный, мой малыш, — Амброзия погладила сына по голове, — но неужели ты думаешь, что я позволила ему увидеть свое лицо? Я была под вуалью и в кружевных перчатках.

Даже маленькие дети, рожденные в XVI веке, понимали, что доверять секреты тому, кто может в любой момент оказаться в застенках инквизиции, не самый предусмотрительный поступок.

— Каббалист сказал мне, — вспомнила Амброзия, — что у белого мраморного кубика есть еще одно особенное свойство. Все-таки его на первый взгляд не отличишь от обычного костяного.