Круг
Шрифт:
— Солгал. Хочет спасти свою политическую карьеру.
— Может, он гей? — предположил Пюжоль.
Следователь пропустил это замечание мимо ушей и спросил:
— У вас есть предположения насчет того, где он был, майор?
— Ни малейших.
— Бесспорно одно, — сказал следователь, — если кто-то в вас стреляет, значит, вы приблизились к истине. И этот человек пойдет на все…
— Что да, то да, — согласился Пюжоль.
— Кроме того, — продолжил следователь, обращаясь исключительно к Сервасу, — адвокат Юго Бохановски снова подал ходатайство об освобождении своего клиента. Завтра оно будет рассмотрено, и судья наверняка пойдет навстречу защите. Учитывая последние события, я не вижу причин и дальше держать молодого человека в тюрьме.
Мартен хотел было сказать, что лично он выпустил бы Юго еще несколько дней назад, но воздержался. Его мысли были заняты другим. Все выстроенные им гипотезы рухнули. Гиртман, Лаказ, ван Акер… И следователь, и убийца ошибаются: он по-прежнему ни черта не понимает. Больше того, они никогда не были так далеки от разгадки. Если только… Сервас подумал, что мог в какой-то момент оказаться очень близко к истине — и не заметить этого… Как иначе объяснить, что в него стреляли? Значит, ему следует во всех деталях вспомнить этапы расследования и попытаться понять, в какой момент он мог оказаться рядом с убийцей, не заметить его, но напугать — достаточно сильно, чтобы тот пошел на крайний риск.
— В себя не могу прийти, — произнес вдруг следователь.
Сервас бросил на него непонимающий взгляд.
— Мы выставили себя дураками.
Майор все еще не понимал, о чем говорит его коллега.
— Я никогда не видел, чтобы сборная Франции так плохо играла! А уж то, что произошло в раздевалке во время перерыва, если это правда, — просто невероятно…
Присутствующие встретили последнее замечание тихим неодобрительным гулом. Только тут Сервас вспомнил, что этим вечером игрался решающий матч. Франция — Мексика, если память ему не изменяет. Он не верил своим ушам. Два часа утра, он едва избежал смерти, а эти люди говорят о футболе!
— Что произошло в раздевалке? — поинтересовался Эсперандье.
«Неужели взорвалась бомба, разнеся в клочья половину игроков? — подумал Сервас. — Или один игрок убил другого? Или проклинаемый всеми тренер сделал харакири на глазах у игроков?»
— Анелька якобы оскорбил Доменека, — негодующим тоном сообщил Пюжоль.
«И только-то? — изумился Сервас. — Легавые каждый день оскорбляют друг друга — в комиссариатах и на улице. Команда Франции по футболу — всего лишь срез общества».
— Анелька — это тот, который ушел с поля до окончания матча?
Пюжоль кивнул.
— Так зачем снова выпускать его на игру, если он так плох? — удивился майор.
На него посмотрели так, словно он задал самый главный вопрос и ответить на него не менее важно, чем найти убийцу.
40
Загнанный
Циглер разбудила мелодия «Поющих под дождем». Ей привиделся Малкольм Макдауэл — он был в котелке и пинал ее ногой, не переставая напевать и пританцовывать. Мобильный не умолкал. Ирен открыла глаза, перекатилась на живот и с ворчанием протянула руку к ночному столику. Голос звонившего был ей незнаком.
— Капитан Циглер?
— Она самая. Проклятье, вам известно, который сейчас час?
— Я… э-э-э… это Канте. Послушайте, я… простите, что разбудил, но я… я… мне нужно сказать вам кое-что важное. Действительно важное, капитан. Я не мог уснуть. Я… сказал себе, что должен вам сообщить. Что если не сделаю этого сейчас, потом уже не осмелюсь…
Она зажгла лампу. Радиобудильник показывал время 2.32. Какая муха его укусила? Судя по голосу, он очень волнуется, но настроен решительно. Ирен затаила дыхание. Дрисса Канте хочет в чем-то признаться. «Надеюсь, это что-то важное, учитывая время…» — подумала она.
— Что вы хотите рассказать?
— Правду.
Циглер поудобнее устроилась в подушках.
— Слушаю вас.
— Сегодня вечером я… солгал… мне… было страшно. Я боюсь этого человека, боюсь, что, если вы его арестуете, меня тоже осудят — и вышлют. Наш договор в силе?
У Ирен участился пульс, мозги прояснились, и она окончательно проснулась.
— Я дала вам слово. Никто ничего не узнает, но я буду за вами наблюдать, Канте.
Она понимала, что собеседник вслушивается в каждое ее слово, пытаясь оценить ситуацию. Но раз он позвонил, значит, решение уже принято — обдуманное решение. Ирен терпеливо ждала продолжения.
— Не все похожи на вас, — сказал Дрисса. — Что, если один из ваших коллег выдаст меня? Вам я верю — но не им…
— Ваше имя нигде не будет фигурировать, даю слово, знать его буду только я. Вы позвонили, Канте, так что выкладывайте. Отступить я вам не позволю.
— Этот человек… Он говорит не с сицилийским акцентом.
— Не понимаю…
— Я сказал, что у него итальянский акцент, помните?
— Да. И что же?
— Я соврал. На самом деле акцент у него славянский.
Циглер нахмурилась.
— Вы уверены?
— Да. Можете не сомневаться: я встречал самых разных людей во время моих… странствий.
— Спасибо… Но вы разбудили меня среди ночи не только ради этого, я права?
— Правы…
Ирен насторожилась — голос Дриссы Канте звучал очень серьезно.
— Я… за ним проследил… Он считает себя очень хитрым, но я хитрее. Вчера я попросил подругу встать на другой стороне улицы и пойти за ним, когда он выйдет из кафе после передачи флешки. Он страховался, но моя подруга очень ловкая и умеет оставаться незаметной. Она видела, как он сел в машину, и записала номер.
Циглер показалось, что ее ударили копытом в живот. Она потянулась к тумбочке, чтобы взять ручку, и попробовала ее на ладони.
— Говорите, я слушаю.
Марго вернулась в свою комнату в два часа утра — без сил и на грани нервного срыва. Она пережила самую безумную ночь в жизни и все время спрашивала себя, насколько реальным было зрелище, увиденное на берегу озера. Она не знала, важно ли это, но думала, что важно. Марго не смогла бы объяснить, почему это произвело на нее столь тягостное впечатление и оставило ощущение близящейся катастрофы. Угрозы Давида, попытка изнасилования, записка на шкафчике, тайное сборище… нет, это уж слишком.