Шрифт:
Глава 1.
Наконец Мария подошла к собору, взглянула вверх на внушительные купола, выдохнула и, трижды перекрестившись, поклонилась храму.
Путь был долгим, почти все жители улицы шли с самой Карачевки, и за три часа организованная изначально колонна растянулась на большое расстояние. Негласный староста улицы – Семен Кавун, уже стоял с мужиками у собора, курил самокрутку и поджидал односельчан. Увидев Марию он махнул ей рукой, подзывая к себе.
– Шо, Машка, добралАся? – улыбнулся он. – Иди, вон, до Ульянки, а то ей, поди, одной скуШно, бабы Ще не скоро доплетутся.
Ульяна была женой Семена. Везучей бабой. Со всей улицы с фронта недавно вернулся только Семен. Правда, без одного глаза и с осколком в голове, но это было настоящее счастье, и все женщины как тайно, так и открыто завидовали Ульяне. В конце сорок четвертого, правда, привезли Мишку Колосова, но тот, бывший танкист, был без обеих ног, почти весь обожжен, полностью глух и практически лишен здравого ума. Часто проходя мимо дома Колосовых, Мария слышала, как тот дико орет, что-то бьет в доме и ругается на непонятных людей, по непонятным причинам. Тамарка Колосова в таких случаях выбегала из дома, садилась прямо на землю у стены дома и долго горестно рыдала…
Война закончилась год назад, но бабы все еще ждали своих мужиков: отцов, мужей и детей… Ждали возвращающихся из плена, угнанных на работы и просто пропавших в военной суете людей. Ждали с надеждой, любовью и верой…
За время немецкой оккупации Харькова единственной положительным, по мнению Марии, моментом было восстановление богослужения в церквях. Люди вновь потихоньку потянулись к Богу, а в такое тяжелое и смертоносное время без Бога жить тяжело, просить о помощи и заступничестве некого да и надеяться было как-то легче. Харьковчане постепенно вымели навоз из ставших конюшнями церквей, принесли иконы, кто какие мог. Возвратились в храмы и священники.
Конечно, у каждого села и деревни была своя, «родимая» церквушка, и помолиться за здравие или упокой селяне приходили туда, но вчера стало известно, что самому большому и красивому собору Харькова – Благовещенскому, было присвоено звание кафедрального. Это значительно меняло его вес в церковной иерархии, и жители улицы решили лично прийти на его первую службу в новом статусе и поклониться святым мощам.
– О, Мария, вот и ты! Дошла-таки? Ноги болятЬ?
– поприветствовала Ульяна Марию и тут же дала легкую затрещину своему сорванцу, семилетнему Ваське, непонятно почему скрутившему дулю при виде Маши.
– Да дошла, с Божьей помощью. Ну и собориШа, ну и красотиШа! Второй раз тут. Интересно в мире где-то есть еще такие громадины? И не разбомбило Слава Богу! Бережет заступник лепоту такую!
– Семен рассказывал: в Неметчине и Польяндии тоже такие есть да побольше даже, но наш, говорит, самый красивый. Еще б заправку машинную от алтаря убрали, а то ничего святого нет…
– Ты бы про святое, Ульяна, не особо заикалась. Глядишь, прочуятЬ недобрые люди да сдадут кому следует, про речи твои, сама знаешь, как власть к таким речам относится…Чи не настрадалась еще?
– Но оно верно, конеШно. Ну ты не сдашь, а от других Господь отведет…
Бабы задрали голову и начали любоваться орнаментом крестов и красками куполов, блестящих на восходящем солнце.
В это время к стоящим людям начали подходить отставшие жители улицы. Кто-то шел с котомкой, в которую собрал имевшуюся у него нехитрую снедь, желая освятить ее в главном соборе, кто-то просто нес с собой в кубышке соль, кто-то вещи любимых людей. Некоторые шли с пустыми руками.
Шествие замыкала Клавдия Щурова, которая за одну руку тянула свою единственную, двадцатипятилетнюю дочь Катьку, а за вторую внука Петьку.
– Ооо, малохольные дошлепалЫ… Да Ще и вышкварка свОго принянулЫ…
Ульяна с семьей Клавдии были не в ладах давно. Еще ее мать в девичестве поссорилась с Клавой из-за отца Катьки. Дело даже до драк доходило. Все село эту историю перемывало вдоль и поперек, но в итоге широкоплечий, кудрявый красавец Иван Щуров из зажиточной семьи достался Клавдии. Была сыграна свадьба, на которую по родственно-политическим соображением половина села пришла, а половина нет, и вскоре родилась Катерина Щурова. Конфликт со временем перешел в тихую неприязнь, но оскорблений и гадости было уже нанесено очень много, и позиционная война между семьями продолжалась.
Катька с рождения была очень красивой девочкой. Балованной и любимой. Отец по абсолютно не логичным причинам умудрился из кулаков стать комиссаром и добиться серьезной должности в Харьковском ЧК. Жили Щуровы хорошо, и девочка всегда, в отличии от своих сверстников, получала то, что хотела. Лучшая кофточка или сапожки- это у Катьки Щуровой, брошка с ювелирки на Блажке – тоже у Катьки, внимание мальчишек – да, только ей!
Зазнавшаяся росла деваха и земли под ногами не чувствовала. Ровесники ей завидовали, взрослые (из-за отца) побаивались, старики вздыхали, плевались и качали головами. Были на то особые причины…
Как-то раз, в весеннее половодье, сельская пяти-шестилетняя малышня, игравшая на улице без присмотра занятых да работающих родителей, без какого-то ни было разрешения подалась на Уды. Что там уж произошло, точно никто не знает, да одна из девчушек – Настька Пролисова, возьми да и упади в воду. Течение в ту пору было быстрое, но девчонке повезло – схватилась за ветку и вроде как удержалась. Остальные ребята, даже в свои ранние годы, беду осознали и побежали в село за помощью. По дороге им встретилась не весть что там делавшая восемнадцатилетняя Катька Щурова. Она выслушала сбивчивые объяснения детишек и вроде как даже побежала с ними к реке, но увидев, что Настька находится от берега на приличном, в пару метров, расстоянии, в воду лезть отказалась.
– Судьба ее такая, – сказала она,– а мне еще жить да жить.
Шестилетний Димка Карасев, не слушая «тетю», все же полез в реку спасать подругу. Тела обоих так и не нашли…
Историю эту все знали из рассказов выживших детей, которые со слезами и истериками преподносили ее по-разному ввиду, видимо, детского испуга. Катька же все отрицала и говорила о том, что пришла к реке уже после того, как ребята утонули…
Да еще за пару лет до этого в село к родственникам приехала спасавшаяся от каких-то репрессий семья московских врачей. С ними приехала дочка – Виктория. Красавица, каких не сыщешь. Катька тоже была девчонка видная, но в Вике чувствовалась «порода», стать что ли. Держалась она скромно, но с достоинством. Отвечала всегда вежливо, но четко, как кнутом стегала. Все парни в селе вмиг вокруг ее двора крутиться начали.