Чтение онлайн

Теперь, действительно, можно и похарчить.

— Боевая готовность номер два. Команде обедать! — раздался по корабельной трансляции голос вахтенного офицера.

До начала сопровождения советскими кораблями конвой PQ-18 потерял двенадцать транспортов. В нашей операционной зоне потеряно лишь одно судно «Кентукки». И то не без помощи английского фрегата. Об этом только и разговоров в кают-компании и матросских кубриках.

— Наш «Карлуша», братцы, парень еще ого-го-го, — говорил котельный машинист с «Карла Либкнехта» Сысойкин. — В юности по всем данным был парень не промах, лихо в драку лез. И сейчас действует, как молодой, без одышки и кашля. Недаром прозвали «новики» балтийскими забияками.

С момента выхода PQ-18 были потоплены четыре подводные лодки врага, сбит сорок один самолет. А лаги на будто сразу помолодевших и повеселевших двадцати восьми транспортах отсчитывали последние мили до Архангельска.

В этот день ни Головко, ни тем более комдивы Колчин и Симонов не предполагали, что бой у Канина Носа будет иметь далеко идущие последствия. После таких потерь противник уже ни разу не решился использовать в водах Крайнего Севера столь большие массы авиации.

Утром девятнадцатого сентября корабли конвоя стали медленно втягиваться на Северодвинский бар у Архангельска. Открылся Мудьюг — высокие деревья, желто-голубая спокойная речная волна. Они прошли по устью Северной Двины, мимо лесопильных заводов, лесных бирж, мимо полузатопленных черных барж у низких берегов, осторожно лавируя среди тысячи плавающих бревен. Высыпавшие на берег жители прибрежных деревень и поселков приветствовали их. Было холодно, временами с неба сыпал мелкий перемешанный со снегом дождь. Но одетые в ватники и сапоги люди не замечали его. Сняв шапки, они долго махали выстроившимся на палубах морякам и что-то кричали, сложив рупором ладони. Слов разобрать было нельзя. Ветер относил их в сторону. Вероятно, это были слова восхищения и благодарности. Опасности и испытания, которым подвергались моряки трансатлантических конвоев, были известны всем.

Только услышав доклад о благополучном прибытии конвоя PQ-18 в Архангельск, Головко, наконец, вздохнул с облегчением. Напряжение последних дней, волнения за судьбу конвоя, бессонные ночи окончательно измотали его, требовалась какая-то разрядка. Без нее он не сумел бы даже уснуть. А тут, как это уже не раз бывало, удивительно кстати в такие минуты позвонил член Военного совета и сообщил, что они с женой приглашают командующего на чашку чая.

Обычно на таких семейных вечерах народу собиралось немного — пар пять-шесть, не больше. Начальник штаба Кучеров, начальник политуправления Торик, подводники Виноградов и Колышкин с женами, кто-нибудь из заезжих литераторов или артистов. На столе северные деликатесы — чаячьи яйца, «нержавеющая» колбаса, консервы «подарок мадам Рузвельт» и персональные яства — пирог с капустой для командующего, пирог с рисом и мясом для Николаева. И в этот раз было весело, непринужденно. За ужином смеялись, шутили, установили штраф за разговоры о делах: пятнадцать минут одиночного пребывания в коридоре без папирос.

— Без драконовских мер с вами, товарищи мужчины, нам не справиться, — засмеялась хозяйка. — Попросим лучше Сашу Жарова почитать стихи.

Все шумно поддержали это предложение. Сегодня после огромной усталости последних дней особенно хотелось забыться, хоть ненадолго, не вспоминать и не говорить о войне, отрешиться от постоянных забот и дел.

— Почитайте, Саша, — попросил Николаев.

Сашу только попроси. Он был неутомим. Мог читать без конца.

Затем хозяин дома отыскал среди груды пластинок любимое танго командующего «Жозефина». Скрипел старенький патефон, искажая звук. Рыдали скрипки и гавайские гитары. И сидевшему на диване Колышкину, только позавчера вернувшемуся из похода на подводной лодке, которая едва не погибла, казалось, что все это не настоящее: и скрипучий патефон, и салонное танго, и смеющиеся пары, движущиеся в танце и подпевающие сладкому голосу певца. Пять дней назад он был убежден, что уже никогда этого не увидит.

Подошел командующий, сел рядом.

— Что, Иван Александрович, наверное, не верится, что жив? Все кажется нереальным? — Головко умолк, признался неожиданно: — Хочу сам сходить на лодке в боевой поход. Да нарком слушать не желает. Сейчас нельзя, он прав. Но выберу момент.

В тот вечер расходились не поздно. Установленные на улице динамики передавали полуночный бой кремлевских курантов. Начинался новый день, четыреста пятьдесят третий день войны. Головко чувствовал, как постепенно спадает с него то напряжение, то ощущение внутреннего беспокойства и тревоги, которые не давали ему уснуть всю последнюю неделю. «Молодец, член Военного совета, — подумал он о Николаеве, помогая жене спускаться с лестницы. — Великое дело общение с друзьями и единомышленниками».

Две недели спустя в Екатерининскую гавань в Полярном благополучно вернулась, отсалютовав двумя выстрелами, подводная лодка Щ-442. Еще в походе Вася Добрый собственноручно выпилил лобзиком узорчатую рамочку из фанеры. Затем покрыл ее лаком. Получилось красиво. Правда, штурман ненадолго испортил ему настроение, бросив мимоходом:

— Такие рамочки на одесском привозе до войны стоили три рубля десяток. Вряд ли они сумеют украсить чей-нибудь портрет, кроме твоего собственного.

Но Вася оставил этот гнусный выпад без внимания и понес рамочку домой командиру, хотя и знал, что его нет дома. Дверь отворила Нина. Капитан третьего ранга уверял, что его жена и сейчас похожа на ту самую первоклассницу в белом платьице в горошек с розовым бантом, которая двадцать лет назад перевязывала белоснежным платочком его грязный палец. Характером, конечно, аккуратностью, деловитостью и любовью опекать всех неудачников и страждущих.

— Вот возьмите, — с обходительностью французского маркиза сказал Вася, протягивая рамочку Нине прямо через порог. — На память.

— Тонкая работа, — проговорила Нина, рассматривая подарок. — Вы, Вася, мастер. Как кружево. А почему, собственно, мне?

— Так, — произнес Вася. — Дарю и баста. — И, постояв секунду, глядя на недоумевающее лицо Нины, решил объяснить: — Очень уважаю капитана третьего ранга. И вас тоже, раз вы его жена.

Он умолк, но тут же внезапно спохватился, залился румянцем до самых ушей:

— Не подумайте только, что из подхалимажа к командиру.

Не мог же он признаться жене Шабанова, что чем больше узнает ее мужа, тем больше преклоняется перед ним. Но и стоять так перед дверью было мучительно. Потому он, перешагивая через три ступени, сбежал вниз и крикнул: — До свидания!

— Фишер сообщил мне, что в Хваль-фиорде в Исландии уже сформирован и готов к отправке в Архангельск новый конвой PQ-19, — рассказывал Головко Николаеву, Кучерову и Торику в начале октября. — Сорок полностью груженых транспортов с экипажами из добровольцев ждут сигнала о выходе. Но британский премьер-министр лично воспротивился его отправке.

— Какие сейчас у него формальные мотивы? — поинтересовался Торик. — Ведь просто так не запретишь. Не такое сейчас время. Нужно объяснить и нам, и собственному общественному мнению.

— В английском языке на этот счет существует специальный термин humbug, — вступил в разговор Николаев. — Что-то вроде «ложь, похожая на правду». Придумать очередной «хамбаг» не так уж сложно.

— Фишер определенно ничего не знает, но предполагает, что причиной отсрочки служит подготовка к новой операции англичан, — сказал Головко.