Крылья империи
Шрифт:
Ломоносов был, против обыкновения, не на стекольном заводе, не в Академии, а дома. Писал знаменитый труд о прохождении Венеры через диск Солнца, которое наблюдал в конце мая. Все эти мятежи в немалой степени отвлекли его от работы, превратив на время в обывателя с раззявленным ртом. И только теперь, ярясь на себя за проявленное низкодушие, Михайло Васильевич взашей загнал себя за стол и принялся выводить остервенелые строчки, велев домашним гнать возможных посетителей подале. Поначалу слова цеплялись за перо, не хотя уходить на бумагу, но потом дело пошло, вдохновенные страницы слетали одна за другой. Труд был почти готов, когда дверь хлопнула и на пороге оказалось существо, которым Ломоносов давно уже интересовался.
— Тембенчинский? — спросил ученый.
— А не видно? — Баглир точно попал в тон, и даже голос воспроизвел по мере способности — брюзгливый, но с оттенком великодушия. Ломоносов его уже рассматривал любознательным взглядом естествоиспытателя, — А в микроскоп? — спросил ротмистр обиженно.
— А ты довольно крупный… Хотя твои перья я бы посмотрел, особенно на срезе. Да и вскрытие бы никак не помешало.
Все тот же хмурый тон. Но в глазах уже смешинки.
Баглир между тем копался в ташке — дурацкой суме, бьющей под коленки и заменяющей кавалеристу карманы.
Наконец, нашел.
Патент на чин тайного советника — Ломоносову. Разом — из полковников от науки в генералы армии.
— Это, — сказал, — раз. И спасибо не столько государю Петру, сколько Эйлеру. Он порассказал, как тут великих ученых травят. Шлепнул на стол еще бумагу.
Указ о назначении Ломоносова Михайло Васильевича президентом Санкт-Петербургской Академии Наук.
— Предместник же ваш, гетман, сгинул при пожаре старого Зимнего. Так что — занимайте вакансию.
А потом еще четыре — две на чины, две — на должности. Торопливый росчерк императора, печать-висюлька. Все по форме.
Только имена, чины и должности не вписаны.
— Вот это, — отметил Баглир, — французы и называют «карт-бланш». Здорово, а? У Миниха таких с утра было сотни четыре, у меня полста… Не обессудьте, что науке остатки отдаем. Просто сейчас хватаемся, за что горит…
И обратил внимание на собеседника — тут ли? Оказалось, не совсем. Нехорошее лицо было у Ломоносова. Бескровное. Мечтательное. И руки валялись как-то бессильно, словно хотел бы за сердце схватиться, но не может уже…
— Михайло Васильевич… Да не спите вы, не спите! Хотите я вас когтями по руке цапну?
— Не надо, а то сердце прихватит… Я потому только и жив, что еще не верю. Неделю, понимаешь — неделю тому в отставку собирался! Думал — победит Екатерина, опять будет бардак на двадцать лет! [1] Слушай, дай-ка я тебя обниму.
— Только не это! — Баглир отскочил к дверям, — Я жить хочу! А в ваших тяжелых, нежных лапах мой скелет хрустнет, ей-богу…
— Ты ж в кирасе, герой! — Ломоносов рассмеялся. Вот теперь он был хрестоматийным, в варианте для друзей: сильный, веселый, шутливый.
1
Документ такой, от 4 июля 1762 г. существует. Отставку не приняли. Но Ломоносов, как «петровец», до конца жизни оставался в некоторой опале.
— Забыл. И вот еще что забыл. Ложечку дегтя? Екатерина Романовна! Заходи, знакомься. Уже? Ну, ясно. В общем, отныне княгиня Дашкова — ваш заместитель в чине статского советника. Пригодится. Во-первых, вам же предстоит форменный переворот, а у нее на такие дела талант! А во-вторых, действительно интересуется науками. Боюсь, будет вас подсиживать…
— Князь, как вы можете! — Екатерина Романовна только вошла. Но возмутиться успела, — Но научиться надеюсь многому.
— Всяко могу, всяко… Вот и его высокопревосходительство тайный советник в этом только что убедились. Но я исчезаю — много дел.
Баглир отвесил несколько преувеличенный поклон и действительно исчез. Его ждал письменный стол и венец неприятной работы — проекты приговоров и мероприятий по их осуществлению. Не тут-то было! У самого здания — только через Фонтанку перебраться — карета встала. Баглир, удивившись, полез наружу. На его памяти Аничков мост серьезной преградой не был…
Зато валящее по Невскому проспекту московское ополчение — было! Явилось позже всех, но собрало все лавры. А вот и знаменитый командующий — кирасирский вахмистр. Ну да теперь станет как минимум, полковником! И женщины не то, что чепчики — сами, вместе с чепчиками, готовы к нему на шею бросаться. Такой герой! А вот лошадь под ним…
— Искорка!
И герой летит наземь, хотя и умелый кавалерист. А Баглир гладит знакомую лошадиную морду. А вахмистр еще и оправдывается! Мол, вернул бы сразу, да знал бы куда…
А Баглир с Искоркой помещаются в лодку. И выгружаются к парадному подъезду новой резиденции, по-венециански.
Наутро в Адмиралтействе рассматривали его предложения. Тройкой: царь, новоиспеченный князь-кесарь Румянцев и генерал-губернатор столицы Миних.
— Вот, — сказал фельдмаршал, не морщась, — составлено князем Тембенчинским. Я бы так не смог. Главное — никого не казним. Все в соответствии с гуманными пожеланиями вашего величества.
— Напыщенно излагаете, — заметил Румянцев, — но я все равно полагаю — вздернуть хоть пяток.
— Мучениками станут, еще хуже. Будут их потом наложенными профилями на подрывных журналах печатать.
Петр рассеянно просмотрел бумаги.
— А где сам князь Михаил?
— Тембенчинский спит. И будет дрыхнуть еще два дня… Его невеста называет это «широкой низкой». Оказывается, его сородичи могут не спать четыре дня подряд. А потом взять свое — разом и всерьез.
— Хорошо. Но когда проспится, пусть сам и руководит спектаклем…
— Зачем? — поинтересовался Миних, — Он нежное существо, вроде вас, сир. Мы с Петром Александровичем, как записные циники и мизантропы, сами. А то тут строчки чуть ли кровью сердца писаны.
На том и порешили.
Трубы выли на манер римских буцин. Хор барабанов издавал резкие, громовые выдохи. И с отвратительным звонким хрустом ломались шпаги над головами заговорщиков. Темное пламя костров, адское на летней жаре даже ночью. Летящие в него мундиры блестели напоследок плавящимся шитьем. Подарок болотистой земле столицы. Выжигам нынче ничего не достанется! Лязг кузнечного инструмента. Шпалеры солдат с факелами вдоль улиц. Солдаты полевых полков в прокопченной походами форме, червонные блики на простреленных шапках гренадер, хищные усмешки орлов на бляхах, и штыки рогами дивных зверей склоненные вниз — по одному на полусотню скрипящих теплыми заклепками кандалов бывших. Бывших офицеров, бывших дворян, бывших людей. Иные из них уже безумно хохотали. Иные бросались на конвоиров, надеясь получить штыка, а получали всего удар приклада. Но не пинок.