Чтение онлайн

— Ну, что же: швейцарцу позволительно путать, — язвила Ольга, — какая ему разница — Валерий Суриков или Василий Суриков…

— Он разве перепутал? — изумился Булен. — Каналья. Почему ты мне раньше не сказала? Не только выдает репродукции за подлинники, но еще имена… Хотя… Ты точно помнишь, что Василий? По-моему, Валерий Суриков звучит лучше, чем Василий… Ну, хорошо. Но в них не так просто разобраться: Мане или Моне, Суриков или Серов… Вот если бы ты меня спросила, почему парабеллум образца 1914 года выходил с лишним зарядом — я бы ответил.

— Почему?

— Ну, как же: чтобы, по привычке расстреляв семь, — иметь один для себя. Незаменимая вещь для честного офицера. Кстати, тебе подарить такой, Илюша? Милый подарок, нет?

Да, свойство жизни — старые друзья могут говорить о скучном, — но слишком давно не виделись — и слушаешь. Булен выдаст тайны геликоптера («Ты знаешь, сколько висел в воздухе Асканио? Ты следишь за экспериментами Сикорского?»), а почему скверно плавает долгожданный английский танк-амфибия («коленчатый вал нельзя было…»), Илья перебьет его — он вспомнит с грустным смехом генетика Николая Дубинина (ворожил с тутовым шелкопрядом, ворожил с кроликами), при этом для властей сляпал мерзкие антирелигиозные брошюрки («такое впечатление, что их написал кролик»), еще вспомнит, что в Интерлакене жил немец Антон Дорн («Не знаешь?! путешествовал с Миклухо-Маклаем…»), а Ольга? — нет, ей не хотелось говорить. В день отъезда (уж такая у него привычка — из-за робости? сюрприз?) Илья подарит ей свою книжку (ту, для подростков) — она сразу будет читать («Ваша муттер сердится на грязные сандалеты — объясните ей, что иначе нельзя исследовать фауну речки», «Ваш фатер топорщит усы — объясните ему, что тратить деньги на экипировку энтомолога — значит, служить науке»), а потом будет плакать, обрывая жухлые нарциссы, — никогда, никогда у нее не будет детей, которые станут читать такие книги.

Сколько раз они съездят втроем в горы? Булен будет тыкать Илье почтовой карточкой Алконостова («Он Оленьку в Америке не забывает! — приходится кричать, потому что мотор авто брюжжит из-за резкого подъема. — Смотри что написал: Завистливо глядит Юнгфрау — На Хельгу — лучшую из фрау»), Ольга, идя вверх, к глетчеру, — они еще не показали его Илье — повернется (все лицо в солнце золотое) — и будет щуриться (от солнца, не от насмешки): «А у тебя хватает времени на поэтические упражнения?» — «Что ты, — он улыбнется херувимом, — мне хватает того же Алконостова или, например, Жоржа Иванова. Я многое помню из него…» — Она поведет рукой — ну, прочти…

«Это из какого сборника? Из последнего?» — «Из последнего, да». — «И?..»

«Мило». — «Еще не все».

«Но эта его склонность к прозаизмам…» — из-под ее сапожка рыжей кожи вышуршит камень.

«Знаешь, как это называется? Этот прием? Тавтологическая рифма. Мне растолковал это Ромушка Якобсон. А Жорж Иванов такое любит. Ты, правда, вылечился от туберкулеза?» — «Еще четыре строчки».

Когда ехали обратно, Булен, одной рукой вихляя руль, другой — указывая то шпиц колокольни, то детские башенки шато на взгорье, зарокотал про любимое: сталинские аресты летом 1941-го, расстрелы осенью 1942-го, сжиганье архивов в оставляемых красными городах, пачки денег, вывалившихся из сумок бегущих кассиров, — им приказано было выдать жалованье, но, едва приехав, они развернули машину обратно (о, сталинская дисциплина, о, сталинский порядок!) — какие деньги, когда голову оторвут. Так, например, обстояло в Калуге (со слов очевидца — Булен знал от Болдырева, часто наезжавшего в занятую немцами Россию). А архивы московских кладбищ? Их-то зачем жгли в октябре 1941-го? Разве там отмечались жертвы расстрелов? Булен кипел, Булен кашлял. Расгоготался вдруг счастливо, повернувшись к Илье слюдяным глазом (Ольга слегка ткнула ему шею — все-таки слева обрыв): «Илюша, ты слышал про арест остолопа Фрица Платтена? Да, остолопа из Швейцарии — такие рождаются раз в тысячу лет. Ему бы идти в швейцарскую гвардию римского папы — детина кровь с молоком, двухметровый — а он прилип к Ленину — стал его главным, представь себе, телохранителем! Он спас его от покушения! Пригнул голову, когда стреляли по авто. Самого Платтена, между прочим, царапнуло — в газетах пропели ему крысиную аллилуйю. И вот — ты только подумай — его арестовывают в Москве, в 38-м! Разумеется, вываляли в троцкизме, в подготовке террористических актов, тут и Швейцария сгодилась — а не руководили ли вашей предательской рукой из Женевы? А когда вы выписывали из Швейцарии в 27-м году образцовых коров для подмосковных хозяйств, не была ли спрятана у них в заднем отверстии белогвардейская литература?..»

Булен жестикулировал, кричал («…когда его расстреляли, вспомнил ли он свою бедную швейцарскую маму, которая уговаривала его не водить дружбу с коммунистами?!.»), проныривал по краю, чтоб обогнать тихонь («…а вспомнил ли он тот день, когда столкнулся с плешивым человечком здесь, в этих местах?!.»), пел («…Скажи мне, кудесник, любимец богов!..») и опять кричал («…а как спас его от пули? Наверное, раскаялся, а?..»); Ольга взяла Илью за руку: «Ты не думай, что я такая дура — поверила тебе, что Жорж Иванов написал эти стихи…» — «Разве плохие?» — спросил он шепотом, полуобернувшись к ней, вот, волосы ее пахнут травой, по которой они только что шли, и пахнут льдом, у которого они только что были, и даже — совсем смешно — его одеколоном, которым он натирал виски, чтобы не случилось головокружения. «Нет. Просто я хочу сказать тебе, что я не дура…» — «…и когда-нибудь красные вспомнят Блюхера — своего первого орденоносца, которого они сожрали…»

Она могла так сказать потому, что они все же добрались до глетчера. Булена из-за этого разобрало — все равно как хочется съесть дрянь иногда после изысканного обеда. (Или у него вообще такое свойство? — при избыточном весе трудно долго парить в высоте?)

Нет, их не хватило на глетчер, который интерлакенцы зовут Синим Хвостом (он тянется почти на тридцать километров в ущельях, вываливаясь много ниже уровня снега, мордой тычась прямо в ликующие под солнцем сады), — Булен счел, что туда дорога неудобна, да и вид, как ни странно, не захватывает. А вот их, домашний, всего семь километров, глетчер они увидели, увидели в ледяном искренье. Глетчеры всегда поют синим светом — такой свет идет изнутри. Разумеется, люди науки объяснят это законами спектра, свойствами фирны, т. е. зернистого снега, из которого преобразуется кристаллический глетчерный лед, — и при плюс пятнадцати не тает и на плюс двадцати лежит как ни в чем не бывало. Но местные жители истолкуют синий свет по-своему: это свет неисполненных желаний, некоторые прибавят, что это свет пургаториума — чистилища. «Но мы ведь не верим в чистилище, нет?» — хохотнул Булен, смахивая брильянтовую слезу («солнце бесстыдно слепит!»), и сказал, что забежит в местный отельчик, где для забывчивых дают бесплатно бинокли и даже фотоаппарат (чай с вальсирующими по горячему кругу питья цветками лаванды можно испробовать на обратном пути, а плэд? плэд прихватить?).

Так они с Ольгой дошли вдвоем до края ледовины. Там не было опасно — ледниковые ворота (а проще — вылом, из которого свистя вырывается таящаяся в пустотах вода) были ниже, да и сейчас помалкивали, к неудовольствию Ааре («Мы переехали через нее по подвесному мосту, там еще Феденька предложил утопить все правительство Москвы»). Илья, разумеется, навьючен — Ольгин зонтик, бутыль воды — она шагает, опережая, — из-за подъема он видит сначала ее рыжие сапожки, а после — как призывает рукой и поправляет шляпу с неудобными полями. Он почти отстает, ей — легко, незаметно, чтоб сбила дыханье (грудь упрятана в сером жакете), — ее голос становится звонче — горный воздух, что ли? а может, это от звона в ушах? — о такой ерунде можно думать, поскальзываясь, сдирая пальцы, спасая голову одеколоном, но Илья не говорит, разумеется, скоро ли? почти сердится только на зонтик — зачем?

— Вот… — она показывает на явившуюся после темного лба камня синюю льдину, Илье льдина кажется черной (нет, это из-за отуманивания в глазах — сейчас кончится).

— Местные острословы, авторы грошовых путеводителей с пятнадцатью лучшими маршрутами, — продолжит экскурсию Ольга, — не устают сравнивать глетчерный лед с кристаллами хрусталя. Но ты тронь его — в самом деле, удивительно гладкий и вдруг — лезвие острого края! Смотри!..

Она приложит ладони (стянув, скомкав кружевные митенки) ко льду — нет, не холодно, но и лед, конечно, не тает — никаких контуров, — приложи и ты — Илья послушается.