Чтение онлайн

Появляется Джуди. Шелестя по полу длинным передником, она семенит к своему отпрыску и наклоняется над ним, часто кивая головой. Вроде бы у нее шевелятся губы – наверное, иллюзия, а может, нижняя челюсть на пружинке. Через секунду на сцену выйдет злодей, замысливший погубить собственное чадо, сбросить бремя со своих преступных плеч.

Джуди протягивает руки к ребенку, словно хочет схватить его и прижать к груди. Поздно! Вопль ужаса тонет в яростном рыке: на сцене материализуется разодетый под клоуна Панч. Публика свистит и мяукает, где-то в последних рядах плачет малыш.

Рой Кэтлин ловит себя на том, что напрягся и обнял дочь за плечи. Лицо! Как злодей посмотрел на зрителей – с насмешкой и угрозой! Хочется заслониться от этого взгляда, вжаться в спинку скамьи.

Лиз инстинктивно вцепилась в руку Роя, прижалась к нему. БОЖЕ МОЙ, МНЕ СТРАШНО!

Тем временем Панч замечает младенца в люльке. В черных глазах клоуна вспыхивает злоба, дубинка взлетает над его головой. К нему бросается Джуди и колотит крошечными кулачками, трещащими, как кастаньеты. Раздается пронзительный визг. У НЕЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ШЕВЕЛЯТСЯ ГУБЫ!

Дубинка с хрустом опускается на люльку. Ребенок вываливается, катится по полу, налетает на стену. Панч бросается следом, уклоняясь от ударов Джуди. Дубинка находит свою жертву, удары сыплются градом. И ВОТ ЧЕРНОЕ ДЕЛО СДЕЛАНО!

Панч поворачивается к обезумевшей Джуди. Рой, прижимающий к себе Лиз и Ровену, не видит ничего, кроме двух пар глаз. Чепуха, говорит он себе, не могут неодушевленные предметы так воздействовать… Это все глаза! Они как живые!

Джуди падает и поднимается, чтобы снова вступить в безнадежную схватку.

Крики ужаса, детский плач. ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! КРОВЬ! Ярко-красная жидкость сочится из головы ребенка… а теперь и Джуди обливается ею. Она шатается и падает замертво посреди сцены, и тотчас вокруг нее натекает лужица крови.

Кэтлин пытается убедить себя, что это всего лишь фокус. Надеется, что жена и дочь поверят этому объяснению. Наверное, в головах артистов находятся сосудики с томатным соусом, которые откупориваются от ударов. Да, скорее всего. ГОСПОДИ ИИСУСЕ! ЭТО ПРОСТО КОШМАР!

Ровена сжалась в комок, уткнулась лицом под мышку Рою, Лиз схватила его за руку, бормоча что-то со страхом и отвращением. Плачут почти все дети, одного мальчика поблизости рвет… НО НИКТО НЕ ШЕВЕЛИТСЯ! НИКТО НЕ УХОДИТ!

Возгласы одобрения. Едва появившись на сцене. Полицейский завоевывает приязнь зрителей. Неважно, что форма на нем слишком темного оттенка, неважно, что он не сумеет арестовать или на худой конец отлупить негодяя – главное, закон хоть на несколько секунд вступит в борьбу со злом. Закон ухе размахивает своей дубинкой. Панч и Полицейский фехтуют, каждый только и ждет, когда противник раскроется. Ни тот, ни другой не пытаются сойти с крови, чавкающей у них под ногами.

Удар за удар. Внезапный рев – толпа воодушевлена отвагой куклы в синем. Ее недруг загнан в угол. На лице Панча – страх и боль, его нижняя губа, похоже, расколота, на подбородок стекает что-то темное.

– Это ужасно! – лепечет Лиз. – Неужели нельзя уйти?

Рой не отвечает, он не может оторвать глаз от дерущихся. Ровена прижимается к нему, но и она, как зачарованная, смотрит на сцену. Все хотят уйти, но никто не встает, удерживаемый на месте какой-то невидимой силой.

Вскоре удача изменяет Полицейскому. Панч уворачивается, затем его дубинка обрушивается на шлем противника. Офицер падает и уже не может подняться под градом яростных ударов.

Теперь на ногах только Панч, избитый, но торжествующий. Он поворачивается к зрителям. Люди ежатся, вскрикивают, заслоняются руками, словно думают, что кукла может броситься на них. Короткими шажками Панч подбирается к краю сцены, деревянные губы шевелятся, осыпая публику беззвучными проклятьями. Глаза его сузились и горят ненавистью, как два крошечных прожектора. Занавески движутся навстречу друг другу и застревают, затем еще раз – как будто невидимая сила не желает, чтобы ужасная, невообразимая сцена укрылась от человеческих глаз. Наконец Панч сам с безумным хохотом удаляется за кулисы.

Из-под шлема Полицейского струится кровь. Koe-где она уже запеклась.

– Какая мерзость! – доносится с задних рядов мужской голос. – Разве можно показывать такое детям?

– Слушай! Слушай! – бормочет Лиз, обращаясь к мужу.

Наконец занавески съезжаются, укрыв от публики все, кроме Панча – уродливого шевелящегося силуэта с поднятой дубинкой. Но спектакль еще не кончился, просто театр марионеток превратился в театр теней, и публике от этого еще страшнее, поскольку она знает, что за ветхой тканью – три трупа и убийца-психопат, который еще не закончил свое грязное дело. СМЕРТЬ, ЗАТЕМ НАДРУГАТЕЛЬСТВО НАД ТРУПАМИ.

Даже ярмарочный шум не может заглушить последние удары, которые остервеневший Панч обрушивает на свои жертвы.

Плачет женщина, кричат дети. Внезапно вся сцена погружается во мрак, словно кукловоды поняли, что перегнули палку.

Разгневанные зрители тихо ругаются, унося насмерть перепуганных детей. На руках Роя Ровена содрогается всем телом; Лиз дрожащими пальцами вцепилась в его запястье. Однако никто не приближается к сцене, чтобы выразить свое возмущение постановщикам жуткого действа.

Выйдя из театра и ощутив на щеках свежее дыхание бриза, Рой шумно и с облегчением вздохнул. Только сейчас он обнаружил, что идет дождь – мелкий, но частый. Оказывается, он промок до нитки. И Лиз промокла, и Ровена, и все остальные. ДОЖДЬ ШЕЛ ВЕСЬ СПЕКТАКЛЬ, НО НИКТО ЭТОГО НЕ ЗАМЕЧАЛ!

Раздевшись в тишине. Рой и Лиз развесили влажную одежду на радиаторе парового отопления. Радиатор был холодным, похоже, таким он и останется до конца недели. Завтра, если выйдет солнце, можно вывесить одежду за окно.

Лиз улеглась в постель и заговорила – впервые с той минуты, как они вернулись в пансионат.

– Больше ноги нашей не будет на этой ярмарке. Я очень волнуюсь за Ровену. Кажется, она не на шутку испугалась. Зря мы не уложили ее в нашей комнате.

– Наверное, она уже спит. – Роя передернуло – казалось, холодная влага въелась в кожу. – Завтра все будет в порядке.

– Надеюсь. – Лиз помолчала, прислушиваясь, но из соседней комнаты не доносилось ни звука. – Постановщик спектакля – настоящий садист. И кровь – будто всамделишная… Боже, зачем все это было нужно?