Куколка
Шрифт:
– Руки отстегните. Быстрее.
Ключик, как назло, проворачивался вхолостую. “Браслеты” были старые, изношенные, а новых не давали – дефицит.
– Ладно, я так…
Парень склонился над Катькой, разжал девочке рот.
– Смотрите, чтобы грудь поднималась. Будет подниматься живот, скажите.
Затем он прильнул к губам ребенка и начал с силой вгонять в легкие воздух.
Женька плакала.
– Катенька, ну, дыши, дыши! По-жа-луй-ста… Экс-врач перевел дыхание.
– Как грудь?
– Пока никак.
– Ч-черт!
Он удвоил усилия.
– Давай, Гиппократ, давай… Даже Валерик прекратил свое “бакланство” и обалдело смотрел на происходящее.
– Есть! Есть! Грудь движется!
Зашедший через пять мину врач “скорой” никогда раньше не видел, да и вряд ли увидит более странную картину.
В грязной маленькой комнате, в окружении вооруженных людей, облаченных в бронежилеты, человек в наручниках довольно профессионально делал искусственное дыхание маленькой девочке.
Катька жила.
Когда девочку уносили, врач спросил у Женьки:
– Мамаша, вы едете? И что у вас с лицом?
– Да, да, еду. Конечно… Подождите.
– Мамаша не едет, – поправил Белкин.
– Пустите, пустите! Я поеду с вами.
– Успокойся! Хочешь снова куда-нибудь вляпаться?! Нет уж, с Катькой порядок, будем звонить в больницу каждые полчаса, если захочешь.
– Вы долго будете спорить?
– Езжайте, езжайте, – махнул рукой Вовчик. ~ Мамаша остается.
В отдел, куда вернулись через час, один из местных оперов притащил настоящий арбуз. Большой, с ярко-зеленой коркой, сочный.
– Черный один подарил. Я ему справку сделал, что паспорт свистнули. Где в декабре в Питере можно достать арбуз?
Они сидели в кабинете отделенческого зама, выдвинув к центру стол, ели арбуз, пили водку и беспрерывно рассказывали друг другу какие-то небылицы из собственной жизни, искренне, во все горло, смеялись и прикалывались сами над собой. Женька многого не понимала из их милицейских шуточек, никак не могла взять в толк, над чем они так заразительно гогочут и по какому поводу они устроили эти посиделки, да еще оставив ее с собой. Но неожиданно она поймала себя на том, что впервые за последний месяц искренне смеется.
Зелинский ужасно не любил деловых разговоров у себя дома. Здесь был его маленький мир, в котором он мог скрыться на несколько часов, оставив за толстыми двойными дверьми суету, нервотрепки и переживания. Иногда он отключал и телефон,
Пресекая попытки нарушения вечернего покоя. Перед боем необходимы отдых и расслабление. Он давно заметил, что, если вечером хоть на пару часов полностью не отключиться, следующий день принесет лишь неудачи и промахи.
Но вылезать сейчас, на ночь глядя, из удобного спортивного костюма, вызывать охрану, машину, прогонять сидящую в кресле напротив длинноногую телочку… Ладно, поговорю здесь. Можно, конечно, перенести разговор на завтра, но тогда придется всю ночь гадать, что такое там стряслось. Неподдельное волнение Спикера наводило на самые тревожные мысли. Спикер обычно спокоен.
Зелинский дал добро на визит. Девочка пока посмотрит видик. Видик… Тьфу!
Спустя пятнадцать минут Спикер позвонил в дверь условным сигналом. Зелинский впустил его, кивнул на кухню.
– Выпьешь?
– Да, немного.
Зелинский плеснул в широкий фужер коллекционного коньяку, затем налил себе.
– Ну?
– Кассета в ментовке. Мы захватили бабу, перебазарили. Ее работа. Шериф склеил ее на Невском, притащил домой, она, сучка, склофелинила его. Взяла цепочку, видак, штук пять кассет, бабки. Сдала через ларек кое-что. Кассету не успела, оставила в Дарьке. Я – пулей туда. Тряхнул продавщицу. Шиздец! Менты забрали несколько дней назад. Обыск делали. Баба сейчас у меня в Дачном. Что делать, Михалыч?
Зелинский поставил фужер.
– Ты сильно возбужден. Не суетись. Сколько кассета лежит в ментовской?
– С неделю где-то.
– И до сих пор никаких неприятностей у меня не возникло. Думаю, даже уверен, что они не смотрели кассету. Это ж не порнуха, не боевик – “Ну, погоди!”. Так и будет валяться в каком-нибудь кабинете. Ты не спрашивал бабу впрямую про кассету?
– Нет, я оптом. Где, мол, вещички? Да если б и спросил, ничего страшного. Баба у нас, мужики с ней сейчас. Она меня засветила в тот вечер в лифте, так что отпускать я ее не собираюсь. Абсолютно лишний свидетель.
– Хорошо. Только без лишних декораций. Ты любишь никому не нужные инсценировки.
– Я просто привык работать профессионально.
– Оно и видно…
– Баба пропадет без вести. Она детдомовка, родичей нет, никто не заявит.
– А затем займись кассетой. Пока какой-нибудь мудила не впал в детство и не решил вспомнить мультипликацию застойных лет. У тебя ведь есть подходы в том районе – выудить кассету из стола не велика проблема. Бабок не жалей. Самая дорогая вещь на свете – нервы. Это и все, о чем ты хотел поставить меня в известность?
– Да.
Спикер умышленно посвятил Зелинского в свои планы относительно бабы. Его согласие теперь можно воспринимать как приказ.
– Стоило меня отвлекать. Ладно, все равно приехал. Как решился вопрос с Тюленем? Сегодня был суд, я не успел узнать.
– Да в общем-то нормально. Заменили арест на подписку. Тюлень тут же под лед нырнул. Правда, небольшой конфуз получился.
– Что такое?
– Ты понимаешь, просто так судья отпустить не может, надо какую-нибудь серьезную причину – болезнь там, голодных детей. Голодных детей у Тюленя нет, решили, пусть болеет. Справочку раздобыли, диагноз… эндометриоз. Одним словом, нуждается в постоянном уходе и постельном режиме. Все нормально, судья удовлетворился, выпустил.
– Ну, в чем же конфуз?
– Эндометриоз – болезнь, вызывающая женское бесплодие. Тюлень, бедняга, родить не сможет.
– К-хм. – Зелинский поперхнулся второй порцией коньяку.
– Но вроде пронесло, никто не въехал. Мужики врачу завтра объяснят насчет таких шуточек.
– А ты займись кассетой. Все, отваливай, я хочу спать. С десяти буду в офисе. После трех – на встрече с избирателями. Опять придется кривляться перед микрофоном. Вечером – прямой эфир. Если что, звони на пейджер, на трубку не надо. Ступай.