Чтение онлайн

Иван Артемович посочувствовал, тут дороги их разошлись. А вечером Вовка встал в дверях, как в рамке:

— Ну, что у вас, Марья Федосьевна, забарахлила машинка?

Испытательная таблица уже исчезла с экрана, отзвучали позывные, ослепила жемчужной улыбкой Олечка, тетка истово ответила на ее «Здравствуйте!»

Вовка присел на корточки у телевизора. Длинные и хваткие его пальцы легчайшими движениями подкрутили ручки настройки, — зубы Олечки стали еще белее, брови — еще чернее, платье из современной негнущейся материи засверкало, точно рыцарские латы. Передача началась. Звук, качество изображения — все отвечало кондиции. Тетка блаженствовала, гостя усадили пить чай.

За третьей чашкой Иван Артемович почувствовал позыв философствовать:

— Вот говорят: талант. У поэта или, например, у балерины. А по-моему, талант — он во всем. Вот у тебя, Владимир. В шахматы играешь, прямо скажем, неважно, а вот в электротехнике...

— Прыгает, — жалобно сказала тетка. — Чистый цирк.

Вовка подавился чаем, все повернулись к телевизору.

На экране творилось нечто невообразимое: кувыркались и барахтались черные кривули, перемежаясь струящимися зигзагами; голоса исчезли — телевизор гудел низко и угрожающе, словно закипающий самовар.

— Счас, — сказал Вовка и так двинул стулом, что тот издал блеющий звук. Расстроенная тетка взялась за старый «Крокодил».

Вовка бился с телевизором.

Это был классический поединок, с неожиданными наскоками и ложными отступлениями. Вовка регулировал фокусировку и частоту кадров, вертикальный размер и частоту строк. Он лупил телевизор ладонью в бок и заглядывал ему в дышащую жаром спину... Время от времени черно-белое буйство сменялось нормальной передачей — не надолго. И снова Вовка взнуздывал телевизор, как седок — необъезженную лошадь...

Хозяин дома деятельно сочувствовал — вздыхал, высказывал разные предположения, предлагал бросить все к черту и заняться шахматами, — но всем, даже Марье Федосьевне, было ясно, что тут затронут Вовкин престиж и отступление невозможно.

— Понимаешь, Владимир, — рассказывал Дубровин, — сначала появлялись какие-то посторонние кадры, я все думал — на студии накладка, а с некоторых пор — вот эта свистопляска, про такое и в инструкции не написано...

— Перекрутили, — сказал Вовка свистящим шепотом, — в воскресенье займусь как следует, надо будет все разобрать.

Как раз в эту минуту на экране появилась безмятежная Олечка и сообщила: «Вы смотрели телефильм нашей студии «Однажды у новогодней елки», а сейчас — концерт «Для вас, друзья...»

Концерт был как концерт: откаблучивали нечто латино-американское братья Гусаковы, поднимала наивные бровки Нина Дорда; хозяйка заварила свежий чай, но атмосфера благодушия и уюта не восстанавливалась; все поглядывали на телевизор с опаской, как на смирившегося, но не укрощенного зверя.

Вовка за столом сидел нервно, вскакивал, томошился, блуждал по комнате, трогая книги и вещи, перещупал даже сто раз виденные камни с письменного стола, посмотрел на свет и «янтарь с пуговицей». Иван Артемович нахмурился: пронеслась тень серебряных туфелек...

— Ну, так я... До воскресенья! — слишком бодро воскликнул Вовка. — Разберемся непременно, что там за бодяга...

— Катя, — позвала тетка, — что-то я не пойму: обещали Воронежский хор, а тут какая-то речка...

...На экране, под знакомое уже гуденье, стеклянно мерцая, катились тяжелые волны. Взметывая алмазные фонтанчики, камнями падали в них птицы, — саблевидные их клювы разевались в отчаянном и беззвучном крике. Наплывом пошел берег, лес: колоннады стволов, всползающие по ним корявыми змеями цепкие растительные плети, на одной из них мелькнул огромный — с арбуз — колокольчатый белый цветок...

Заслоняя его, по экрану утицей засеменила величавых статей актриса, отчаянно уверяя всех, что «он парень ветреный, а я серьезная».

— Вот видишь, Вовка, опять! Что это за кадры? Вторую программу, что ли, пробуют?

— Иван Артемович! — в Вовкином голосе было нечто, от чего у Дубровина мурашки поползли по спине. — Иван Артемович! Это — не наша студия... Я по качеству изображения вижу! В жизни у нас не было такого!

Иван Артемович, опешив, воззрился на Вову:

— Ты что хочешь сказать? Что я, со своей антенкой — тараканьими усиками, ловлю другой город?

— Да, я это хочу сказать! И не спешите отмахиваться! Бывают такие особые условия — слой ионизированного воздуха... ну, долго объяснять, словом, люди Париж видели! А уж если антенну чувствительную — в наше время антиподов увидеть можно!

— Да у меня-то — комнатная! Опомнись, Вовка!

Вовка сощурил глаза:

— А может, вам нечаянно продали экспериментальный телевизор?

...Иван Артемович хохотал сочно и басовито.

— Эк тебя закидывает, — приговаривал он, — ну, Вовка, вот уж — Вовка!

Юный сосед стоически переждал приступ внезапного веселья.

— Я бы на вашем месте, — бросил он на прощанье, уже с порога, — попробовал бы включить телевизор ночью...

Инструкция не рекомендовала таких экспериментов. Иван Артемович впервые пренебрег ее советом...

Дом уже спал — и прекрасно, никто не улыбнулся на чудачество хозяина.

Щелкнула ручка, осветилась шкала под шторкой. Непривычно тихий, с тускло светящимся экраном, стоял телевизор. Дубровин, поругивая себя, хотел уже выключать. Внезапно сияющим снопом — в лицо ударил дневной свет. Экран исчез, словно провалился. Мягкая, упругая сила подхватила и понесла: иллюзия стремительного и бесшумного движения была полная. Иван Артемович словно бы плыл в невидимой лодке по невиданной реке. Изгибчивый, кудряво-заросший берег показывался то справа, то слева. Волны взмывали и опадали перед глазами, в прозрачной их толще промелькивали рыбешки, как серебряные ножи, проносились круглые, непонятные тени. Вдруг надвинулся правый берег — так стремительно, что у Ивана Артемовича подкатило под сердце, сладко и жутко, как на качелях в детстве. И все остановилось, застыло: сверкал прибрежный песок, ярко чернел странный четырехпалый след, неслышный ветер сдувал песчинки с четких его закраин.

Камера словно прыгнула — взгляду открылась равнина с зубчатой полоской леса во весь окоем; накрест пересекали ее прямые, по линеечке, шоссе с жирно блестящим, словно из мокрого стекла, покрытием...

И все исчезло.

Иван Артемович выпрямился на стуле, неверными пальцами нашарил сигареты.

Черт побери, а ведь Вовка-то, кажется, был прав!

Он выключил телевизор. Пусть отдохнет, что ли. Может быть, снова...

Однако новая попытка не удалась. Надо было бы лечь, но Дубровин, как прибитый, сидел у телевизора, еще и еще стараясь поймать ускользающее виденье.