Курлышка

Уж как тихо поднялись отец с матерью — на цыпочках ходили, и обувались в сенях, и дверью старались не хлопать, а Даша всё слышала. «У нашей Дашутки сон на зорьке чуткий, — шутила, бывало, бабушка Устинья. — Только вот к завтраку не добудишься».

Завозился в кроватке полуторагодовалый Николка:

— Баба, ба-а-а…

— Бабы нет, баба уехала… — Даша подоткнула брату одеяльце, поправила подушку.

Ах, баба Устя… Вот встанет Николушка и начнёт бродить по дому и по двору — на кухню заглянет, в мастерскую, в дежурку поторкается. Дом-то при трансформаторной подстанции, два хода с веранды застеклённой: одна половина жилая, другая — служебная, диспетчерская, попросту — «дежурка». Выйдет на крыльцо Николушка, протопает следом за папой в гараж, где стоит старенький грузовик и новый ярко-голубой мотоцикл «Урал», сунется в хлев, где корова Рыжуха, в курятник, даже в конуру к Лапику заглянет и всё будет канючить: «Баба… Где баба-а-а?..» Как ему объяснишь, что не может баба Устя всё время на подстанции жить. У папы вся родня на Волге, только он после армии на целине остался, вот и ездит баба Устя туда-сюда: и на Волге внуки, и здесь — всех жалко, всем надо помочь.

Светало. Уже различались большая и малая стрелки на часах — было начало шестого. Закокотал за окном петух, слетевший с насеста, коротко мыкнула Рыжуха. Даша представила, как мама опасливо подвигает скамеечку, поглаживает тёплый коровий бок, ополаскивает вымя. Неделя, как уехала баба Устя, а Рыжуха дважды подойник ногой поддавала: тоже скучает, видно. Даша прислушалась: не загремит ли вновь подойник, но нет, не слыхать. И вдруг: би-у-у!.. Громко, пронзительно — так сирены воют, когда по телевизору войну показывают. Би-у-у!.. Это в дежурке сигнализация сработала — значит, где-то непорядок на линии. И разом телефон зазвонил в соседней комнате. Даша босиком выбежала из детской. Красный аппарат на тумбочке, рядом с родительской кроватью, трезвонил так, что готов был на пол спрыгнуть. Даша сняла трубку.

— Подстанция! Вы слышите? У нас в Гусаковке ЧП!

Мама вбежала в комнату прямо с подойником, сунула его Даше, выхватила трубку:

— Диспетчер Баюкова слушает!.. В коровнике погас? И в кормоцехе? А электрик ваш где?.. Болеет? Ясно… — Мама вытерла концом косынки вспотевший лоб. — Приедет Баюков, приедет, не волнуйтесь. — А у самой над бровью проступил багровый шрамик — он всегда проступал, когда мама нервничала.

Нагнув голову, чтобы не стукнуться о притолоку, шагнул в комнату отец. В руках у него была пакля — оттирал трансформаторное масло.

— Папа, в Гусаковке ЧП!

— В Гусаковке? Так-так… Вот незадача. Там электрика вчера аппендицит свалил. — Папа виновато взглянул на маму — Придётся мне ехать, Наташа, а тебе на дежурство заступать.

— Конечно, Павлик, я так и объяснила, что ты приедешь, — багровое пятнышко всё горело у мамы над бровью, и Даша понимала: мама нервничает из-за того, что ничего толком по хозяйству не успевает с тех пор, как нет бабы Усти. Вот и сейчас — папа уезжает, значит, мама в ответе за всё оборудование.

«Ведь как люди живут? — говорила на прощанье баба Устя. — Утром на работу, вечером — домой. А у вас попробуй пойми, где дом, где работа? День ли, ночь — нет вам покою. Живёте на ветру, на юру, от добрых людей вдали, только и слышно, как эта нечистая сила в будках гудит. Перебирались бы лучше в село, вон и Дашутке — легко ли отсюда в школу бегать?»

Даша всё ещё держала подойник, который сунула ей мама. Молока в нём было на донышке.

— Знаешь что, мама? Раз тебе некогда, можно, я Рыжуху подою?

— Ещё чего! Она тебя и не подпустит.

— А вот и подпустит. Меня баба Устя учила. Ну, мамочка, ну, пожалуйста…

— И не вздумай! Ложись-ка лучше, поспи ещё часок, не то будешь на уроках носом клевать.

За окном протрещал мотоцикл — папа уехал, промелькнула мамина косынка — это она пошла к трансформаторам.

Даша закрыла глаза, потом опять открыла… Голубоглазая девочка лет пятнадцати в ярком сарафане и косынке стояла на лесной поляне. Молодые берёзы касались ветвями её плеч, у ног, на густой зелёной траве, играли солнечные зайчики. Смеясь, девочка протягивала Даше берестяное лукошко, полное крупных спелых ягод. Нет, это был не сон, и девочка была не из сказки. Это была Аля, единственная дочь тёти Фаи, единственной маминой сестры. Почти в каждое письмо тётя Фая вкладывала новые Алины фотографии, а эту, цветную, что висела в рамке под стеклом над Дашиной кроватью, прислала в большом конверте, обложенную листами картона, и надпись была на конверте с шестью восклицательными знаками: «Осторожно!!! Фото!!!»

Когда распечатали конверт, все так и ахнули. «Меня бы хоть раз на цветную сфотографировали», — упрекнула Даша маму. «Это же в город надо ехать, Дашенька, — оправдывалась мама. — И навряд ли там сделают так. Дядя Сеня — он на все руки мастер: и фотограф, и художник, и артист. Не зря клубом заведует». — «А почему они к нам ни разу в гости не приедут?» Мама погрустнела: «В обиде на нас тётя Фая». — «Это за то, что ты замуж без спроса вышла? Так уже десять лет прошло». — «Ну, она, видно, ждёт, что мы первые приедем. Не так и далеко вроде, а когда нам, Дашенька?»

Некогда, некогда… А Рыжуха-то мычит недоенная… Даша встала и начала одеваться.

Ночью было холодно, всё железное во дворе не то инеем покрылось, не то просто отпотело, но астры в палисаднике ещё держали прямо свои пышные разноцветные головки. Значит, настоящего заморозка не было. Всходило солнце, и воздух, в котором до этого лишь клубился пар изо рта, вдруг ожил. Золотистыми точками закружилась мошкара, поплыли радужные паутинки. Подстанция стояла на плоском бугре, прозванном Сурочьим. Папа говорил, что когда начинали строить подстанцию, здесь было много сурков, они побросали свои норы и разбежались кто куда. С севера белели в зелени садов дома центральной усадьбы совхоза «Тополиный» — это был самый ближний к подстанции совхоз. Туда бегала Даша в школу; сама же подстанция была не совхозная, а «общая», она питала током ещё пять окрестных хозяйств, которые скрывались где-то за горизонтом. Вокруг расстилались поля: спелые золотистые полосы пшеницы, красновато-коричневые — гречихи, тёмно-зелёные — многолетних трав.

Вдалеке все поля становились фиолетовыми, постепенно растворяясь в белёсой дымке. И вот из этой дымки, сначала смутно, а потом всё яснее, возникали ажурные мачты. Они казались путниками, неспешно бредущими друг за другом. Приближаясь, мачты вырастали до самого неба и гудели, гудели сверкающими на солнце проводами. От одной такой мачты и отходили провода к трансформаторам на Сурочьем бугре. Никто, кроме Дашиных родителей, не имел права отомкнуть тяжёлый замок на двери железной ограды, пестревшей табличками: «Высокое напряжение! Опасно для жизни». Гудела и содрогалась могучая электрическая сила, а для Даши это гудение было таким привычным, что она его даже не замечала. И мама спокойно хозяйничала возле электрических махин, заправляла их маслом, хлопала железными дверцами счётчиков.