Чтение онлайн

Ночь была влажная, душная.

Графиня тихонько сняла ставню с окна, выходившего на запад. В саду стояла та же влажная духота, воздух был неподвижен, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. В черном небе низко над морем висела красная, как кровь, луна.

Опершись локтем на подоконник, графиня бесконечно долго смотрела на эту багровую луну. Тревога и смятение, недавно наполнявшие ее душу, теперь улеглись, сменившись зловещим спокойствием отчаяния. Стоны волн, мятущихся в безмолвии ночи, словно подчеркивали это отчаяние.

Но вот кроваво-красная луна постепенно погрузилась в море. Кругом воцарился непроглядный мрак.

Графиня поставила ставню на место и, чуть вывернув фитиль, некоторое время неподвижно сидела в свете ярче затрепетавшего язычка пламени. Вся ее безрадостная жизнь, словно озаренная светом молнии, пронеслась перед ее мысленным взором. Что-то похожее на рыдание вырвалось из ее груди. Но на глазах графини не было слез.

Внезапно она резким движением поднялась, перенесла фонарь ближе к нише и, развернув увязанный в кусок ткани узел, достала заветную шкатулку, инкрустированную узором цветущей сливы. Выбрав среди дорогих ее сердцу предметов – писем, фотографий, списка с Кокинсю – хрустальные четки и свадебную накидку матери, она достала из шкатулки кинжал.

Она прислушалась – кругом все было тихо.

– Какая длинная ночь!

Прикрыв рот рукавом, словно стараясь подавить зевок, она крепко сомкнула веки. Откуда-то издалека, сквозь рев моря, донеслось пение петуха.

Внезапно графиня широко раскрыла глаза, обмотала четки вокруг кисти левой руки, крепко закутала колени накидкой и, вытащив из черных лакированных ножен кинжал, поднесла к лицу лезвие, отливавшее льдистым блеском.

Снова пропел петух.

– Значит, скоро рассвет… – прошептала она. Тихие отзвуки ее голоса замерли в душной полутьме комнаты, и в то же мгновенье графиня всей тяжестью упала грудью на острие кинжала, который она крепко сжимала обеими руками.

Большие часы в одном из магазинов на улице Гиндза пробили восемь часов вечера, когда из редакции маленькой бульварной газетки, помещавшейся в переулке, вышли двое человек, одетых по-европейски. Они вполголоса беседовали.

– Ну, скажи сам, разве он не жадина? Иметь столько средств на секретную информацию и заплатить нам всего какие-то жалкие две тысячи… Старик окончательно выжил из ума…

– Ведь он же известный скряга. Но «something» лучше, чем «nothing»… Зато теперь дело Киносита – дрянь, и как бы он ни барахтался, песенка его спета… В самом деле, решиться на такую грубосработанную штуку… Это все равно что разворошить осиное гнездо и ждать, чтобы все сошло тихо… А в сторонке, ручаюсь, есть немало таких, что готовы от радости бить в ладоши…

– Оида – хитрый субъект. Вот увидишь, скоро он всех обставит, а сам пойдет в гору, да еще как! Воображаю, как взбесится Цутия с братией. Ведь Цутия до глупости честен. Таким, как он, вообще следовало бы сойти с политической арены. Никогда еще не бывало, чтобы честные люди добивались успеха на политическом поприще…

– Ну, в таком случае, ты определенно можешь рассчитывать на блестящую будущность!

– Да и ты, пожалуй, тоже имеешь немало шансов сделать карьеру!

Криво усмехнувшись, оба замолчали. Вскоре они дошли до Симбаси.

– Ну что, поедем?

– Не стоит, пройдемся пешком… Да, вот еще о чем я хотел тебе сказать: Цутия, конечно, болван, но газета у него толковая.

– Это верно. В этом ты прав. Взять хотя бы эти корреспонденции из Англии, помнишь? Те самые, где шла речь о пересмотре договоров… Мне говорили, что их писал какой-то студент из Кэмбриджа. Что?.. Да нет же, конечно японец… Хигаси, что ли, его фамилия. Говорят, этому парню всего девятнадцать лет…

– Воображаю, Сато пришлось изрядно покорпеть над правкой!

– Возможно. Но этот Хигаси, видно, парень толковый. Мне рассказывали, будто он поместил однажды статью в «Таймсе» и поднял такой шум, что нашему послу пришлось вызвать его к себе и сделать внушение.

– На казенный счет учится?

– Сомневаюсь.

– Кто же за него платит?

– Не знаю… Возможно, Сато выхлопотал ему какое-нибудь пособие. После возвращения на родину будет, наверное, работать у него в газете.

– Ну, значит, у них еще один способный работник прибавится. Впрочем, ведь их газета совсем другого направления, чем наша, так что конкуренции можно не опасаться… Да, что и говорить, у нас – своя специфика, и мы проявляем ее все энергичнее. Взять хотя бы эту историю с Китагава – она здорово подняла наши акции…

– Так договорились, идет? Вы явитесь на похороны в надлежащем виде, чин по чину… И чтобы все было как полагается…

Усердно кивая в знак согласия, виконт сунул деньги в карман и с легким поклоном, пошатываясь, кое-как взобрался в коляску рикши.

– И это тоже оплот монархии? – с иронической усмешкой проговорил един из репортеров, провожая виконта взглядом.

– Ну, ну, не говори, если умеючи использовать этого субъекта, из него можно извлечь немало пользы… – оба, продолжая беседовать вполголоса, направились в сторону Таканава.

На исходе июня в храме Гококудзи в Отоха происходили похороны графини Садако Китагава.

Похороны решено было совершить в самом узком кругу – оснований для подобной сдержанности имелось больше чем достаточно. Но род Китагава, еще недавно принадлежавший к числу богатейших даймё Японии, имел обширные связи, и на кладбище явилось неожиданно много народа – родня, многочисленные знакомые, так или иначе связанные с семейством Китагава, бывшие вассалы, деятели оппозиции, недавно сблизившиеся с графом, во главе с Оида и Цутия, и многие другие. Перед воротами храма Гококудзи теснились экипажи и рикши, и одетый в хаори и хакама распорядитель, на чьей обязанности лежало отмечать в специальной книге всех прибывающих, без устали работал кистью.

Было половина третьего дня. Прямо перед алтарем, в передней части храма, посвященного богине Каннон, стоял гроб, накрытый белой парчой. Перед гробом горели свечи, благоухали цветы, дымились ароматические курения, стояли жертвоприношения.

Тут же, окруженный многочисленными монахами, сидел священник, облаченный в торжественное одеяние из сверкающей золотом парчи. Поправляя складки хакама, прошли на места справа близкие к семье Китагава граф Сираи, виконт Сасакура, виконт Ямагава и граф Оида – этот последний, собрав вокруг себя в углу храма всех деятелей оппозиции, во главе с графом Цутия, вплоть до последнего момента разглагольствовал на политические темы, нисколько не считаясь с неуместностью подобного поведения в такой обстановке; на места слева устремились, пропуская благородных дам в первые ряды, жены и дочери бывших вассалов клана, все с белыми воротниками, в строгих кимоно, украшенных гербами. Собравшиеся старались говорить тихо, но в храме стоял неясный гул от приглушенного шепота множества людей, похожий на жужжанье пчелиного роя.