Чтение онлайн

Вниз, к самой луже, спускается один из надсмотрщиков и вынимает из ведра кожаный кнут. Он уверенным шагом направляется к мужчине, который низко склонился над землей, словно ищет что-то. Кнут свистит в воздухе и опускается на спину несчастного. Кожа лопается, во все стороны летят брызги крови — чтобы предотвратить кражи, говорил Кир, рабочим запрещается касаться земли на рудниках и шахтах. Рудокоп отшатнулся, хватая воздух открытым ртом. На губах у него выступает пена, и он падает в припадке эпилепсии. Он с трудом встает на четвереньки, пытаясь подняться на ноги, но вновь падает, когда кнут со свистом ударяет его по плечу. Он вскидывает руки в тщетной попытке заслониться от непрерывных ударов.

— Nakoh! Nakoh! Нет! Нет! — кричит он на фарси. — Не бейте меня!

Очередной жестокий удар заставляет его умолкнуть. У меня пересохло во рту, волосы взмокли от пота. Я цепляюсь руками за стену, стараясь сохранить равновесие, чтобы не упасть. Неужели и Кир умолял о пощаде и его последними словами были Nakoh! Nakoh!? Или пуля оказалась слишком быстрой, чтобы он успел крикнуть хоть что-нибудь? Знал ли он о том, что месье Жан-Поль Дюбуа везет из Персии рабов для работы на алмазных рудниках, а затем экспортирует на персидский рынок бриллианты?

Оказывается, месье Амир был прав. Даже в том, что собрать улики и доказательства, которые можно потом предъявить шаху, будет чрезвычайно трудно.

Вниз по каменным ступенькам спускается группа девушек, самой старшей из которых едва ли исполнилось семнадцать; они держатся друг за друга, как перепуганные дети-сироты, их страх ощутим физически. По команде надсмотрщика группа из примерно пятнадцати мужчин бросает сита и лопаты. По три-четыре человека они удаляются в свои крошечные каморки, сгрудившись, садятся на землю по-турецки и начинают обмениваться суетливыми жестами. Прижавшись друг к другу спинами, они делают глубокие затяжки трубкой, которую передают по кругу. Дым и запах опиума поднимаются кверху, отчего чувствую, как щиплет в носу. Девушки оправляют юбки, приглаживают встрепанные волосы. Печально и совсем еще по-детски покачивая бедрами, они входят в клетушки.

Внизу подо мной разворачивается сцена, порожденная воображением дьявола, больше похожая на галлюцинацию, чем на реальность. Быстро, без долгих прелюдий, мужчины спускают штаны. Окутанные опиумным дымом, смрадом и обещанием того, что никогда не сбудется, они по очереди сменяют друг друга на девушках. Меня едва не выворачивает наизнанку от этой демонстрации человеческого отчаяния, и я отвожу глаза. Притон курильщиков опиума. Подземный бордель. Способ удержать в узде рабов из Персии и Африки.

Теперь я понимаю, в чем заключалась «работа», которую предлагал мне надсмотрщик наверху.

Неужели именно об этом и собирался поведать миру Кир?

Месье Жан-Поль Дюбуа мечется во сне, отбрасывая в сторону влажные простыни. Его широкие плечи под облепившей тело ночной рубашкой вздрагивают мелкой дрожью. Он тянется ко мне, но потом резко отдергивает руки.

— Происходит нечто ужасное, Симона.

— У вас, наверное, лихорадка.

— Нет. Я не болел ни разу в жизни и не пропустил ни одного рабочего дня.

Я подхожу к кровати, чтобы потрогать его лоб.

— Оставайтесь там, где стоите. Не смейте подходить ближе.

Я замираю у его ног не в силах поверить в происшедшую с ним метаморфозу. Неужели одна-единственная ночь, проведенная со мной, подействовала на него таким образом? Пусть я и бормочу что-то о том, что, дескать, не понимаю, что с ним творится, тем не менее у меня на этот счет имеются свои представления.

Он приподнимается на локте, морщится, словно от боли, и неестественным голосом произносит:

— Симона, подойдите ко мне.

Я иду к нему, к его протянутым ко мне рукам, хотя и не понимаю, как реагировать. Меня терзают сомнения, не слишком ли далеко я зашла и не ошиблась ли в своих расчетах относительно реакции его обонятельных клеток.

Он вытирает лицо краем простыни и смотрит на мокрое пятно на ней.

— Смотрите, я буквально обливаюсь потом. Это совершенно недопустимо и неприемлемо.

— Я позову Намибию. Вам нужна помощь врача.

Он не сводит с меня взгляда своих остекленевших и черных, как дыры, глаз и спрашивает меня:

— Почему я не могу дышать, когда нахожусь вдалеке от вас?

Я не говорю ему, что у него проявились первые симптомы зависимости. Не говорю и того, что это новость и для меня, поскольку до этого мой запах не действовал подобным образом еще ни на одного мужчину. Я не говорю ему о том, что начиная со дня нашего отъезда из Парижа я постепенно увеличивала дозу, чтобы поддерживать его в состоянии постоянного наркотического опьянения. Что после того, как мой запах довел его в ванной до оргазма, я больше не пользовалась своими духами. Разумеется, я могла бы облегчить его страдания несколькими дозами ароматизированного аэрозоля. Но я боюсь, что его зависимость выйдет из-под контроля, что он никогда не выпустит меня на волю, не откажется от наркотика, который поддерживает в нем жизнь. Но больше всего я боюсь, что он превратит меня в свою личную реликвию, диковинку, которую следует держать подальше от посторонних глаз, вставить в рамочку и любоваться ею, а потом заменить, если придет такая блажь.

Он собирается с силами, и в конце концов ему удается встать на ноги, держась за изголовье кровати. Его черные зрачки расширяются, они уже поглотили радужку и глазные яблоки и, кажется, вот-вот начнут наступление на щеки. Голос его звучит монотонно, но в нем слышится явная угроза.

— Я найду выход. Как делал это всегда.

Скрестив руки на груди, я чувствую, что мои глаза превращаются в ядовитых змей. Каким бы ни было его решение, вряд ли оно окажется для меня хорошим. Я откупориваю поры своей кожи. Выпускаю на волю чувственный туман — сумеречный, теплый и загадочный, как раз такой, который способен смутить его сознание.

Ноздри у него раздуваются, вбирая мое скромное подаяние. Он несколько раз хрипло и судорожно вздыхает. Потом хлопает себя по лбу. Выставив вперед руку, он не дает мне приблизиться.

— Я знаю, что нужно сделать Вы должны уехать! Собирайте вещи и отправляйтесь обратно в Париж.

Не веря своим ушам, я молча смотрю на него. Должно быть, он почуял мое присутствие в своем подземном руднике. Тогда он может приказать убить меня на обратном пути. Он не отпустит меня; не позволит своему болезненному пристрастию оставить его. Я присаживаюсь на край постели, и голос мой полон сострадания.