Чтение онлайн

Полилась механическая музыка. Сначала она отдавала жестью и медью, но постепенно становилась живей и живей, и уже через минуту музыка задышала. Александра быстро сбегала за волынкой и стала подыгрывать, сначала негромко, потом все плотнее вливаясь в мелодию шарманки, потом музыки слились. Над фонарем, привязанным к столбу, внезапно расправился бумажный воздушный шар с иероглифами, он тут же сорвался и стал медленно набирать высоту.

Стемнело совсем. Музыка кончилась, стало слышно, как вокруг распевают сверчки. Даже Пятахин весь вечер молчал. Все остальные тоже сидели, слушали. Очень скоро мне стало казаться, что сверчки тарахтят не просто так, а в мелодию.

Просидели на веранде мы довольно долго, следили за уплывающим в небо фонарем, все больше походившим на летающую тарелку. Отправились спать, лишь когда из-за горизонта выставилась тяжелая луна, похожая на апельсин. Капанидзе зевнул, покосился на луну и сказал, что пора уже, во всяком случае, он спать отправляется. Капанидзе закинул на плечо тяжелую шарманку и пошагал к своему дому, бормоча что-то под нос, всхохатывая и всхлипывая. А мы разошлись по палатам.

Я еще некоторое время уснуть не мог, наблюдал, как по потолку ползут лимонные трапеции. Лунный свет терялся в трещинах потолка, и мне чудилось, что там на досках есть что-то необычное, то ли рисунок, паук или осьминог, то ли карта.

Пятахин храпел, остальные тоже спали, а я все никак не мог понять, это на самом деле или уже сон, или между, лунный свет ломался на лучи, рассыпался золотистыми горошинами и белыми искрами, и мне все время казалось, что кто-то стоит за окном, смотрит.

Очнулся за полночь.

По коридору шлепали весомые и медленные шаги. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Кто-то грузный ступал по коридору к выходу из барака. Эти шаги меня сразу напугали, что-то в них чувствовалось неприятное, слишком уж они были тяжелы. Я сразу подумал о том, что тащат труп. Пришел бабай, схватил Лаурыча, оглушил ударом по темечку и теперь волочет его в берлогу с самыми предосудительными кулинарными намерениями. Не знаю, мне показалось, что бабай должен изъять именно Лаурыча, не Рокотову же в конце концов с ее бациллами, не Жохову с ее костями, не Пятахина – бабай существо наверняка брезгливое и разборчивое.

Я ювелирно, чтобы не скрипнули пружины койки, выбрался, сунул ноги в кеды и подкрался к выходу из палаты. Пожиратель Лаурыча уже выволок свою добычу на улицу и уже шлепал прочь, луна светила наискосок из-за сосен, ночь походила на зебру, по тропинке шагал злоумышленник.

Это был не водяной-бродяга, это была всего лишь Иустинья Жохова, достойная девица. В лунном свете по тропинке шагала Иустинья Жохова с ведрами. С теми самыми, в которых плавали караси. Тянула она эти ведра опять же с трудом, оттого и получалась медленная загадочная походка, так меня испугавшая. Жохова брела по дорожке, похожая на лунного кентервильского призрака.

Лунатичка – так я решил в первую секунду. Только вот карасей зачем прихватила, да еще в тяжеленных ведрах? Чтобы трудней лунатить было? Чтобы не взлететь? Ведьма?

Наверное, я пребывал еще во власти сонного затмения, потому что догадка, посетившая меня, была диковата и даже омерзительна.

Она сама их сожрать решила. Сырыми. Вместе с чешуей. Во славу. Во имя. Сядет на пенек, съест пирожок.

Я решил посмотреть, как это будет происходить. Не каждый день такое встретишь – младшенькая дочка пресвитера Жохова пожирает живых карасей и пляшет под полной оранжевой луной. Отличная быдлеска получилась бы, особенно если наложить классическую музыку, лучше Вагнера. Да, именно Вагнера, «Полет Валькирий», который подходит практически к любому видеоряду.

Иустинья перла к ручью с упрямством трелевочного трактора. У меня возникло совсем уж нехорошее предчувствие. А что, если эта малахольная опять за свое возьмется? А я ее не успею спасти – это все ляжет неподъемным грузом на мою совесть…

Я стал шагать побыстрее. Я не очень опасался, что Жохова меня услышит – когда человек переносит тяжести, ему не до шагов за спиной. Жохова тем временем несколько утомилась, запыхтела и засвистела, так что я ее пожалел – ведра с карасями весили килограммов тридцать, Жохова в очередной раз демонстрировала несгибаемость и внутреннюю мощь.

Жохова неотвратимо направлялась к ручью. Почти полкилометра, и без единой передышки. Видимо, внутри нее работал мощный духовный реактор, производивший необходимую для дурных выходок энергию.

Жохова осторожно спустилась к воде, поставила ведро на мостки и села рядом. Я прятался в смородиновом кусте и наблюдал. Луна светила в полную силу, света было достаточно, обстановка романтическая, для быдлески как раз то, что надо, жаль электричества в аппарате совсем не осталось.

Вдруг Жохова начала петь.

По-английски. Удивительно скверно и удивительно при том хорошо. Одновременно. Не то чтобы хорошо, но проникновенно как-то, я с трудом верил, что это она. И слуха никакого. Вообще то есть не попадала в тему, а все равно. Душа пела, никак не меньше.

А потом она достал первого карася. Я сощурился.

Чешуя блеснула живым золотом под луной, я затаил дыхание.

Жохова погладила рыбину, затем бережно отпустила ее в воду. Достала другую, отпустила. И петь не переставала, только чуть голос прижимала. Так она всех и выпустила.

Тег «Милосердие».

Тег «Удивление».

А что тут еще скажешь?

– А где рыба? – спросила Снежана.

В Снежане который уже день бушевал кулинар. Утро встретило нас гренками с чесноком и ячменным кофе из пачки тысяча девятьсот семьдесят девятого года, его, конечно же, принес Капанидзе. Я не любитель чеснока и кофезаменителей, но Снежана приготовила вкусно, даже Иустинья гренки съела. Если смотреть правде в глаза, это было странно. Никогда не мог предположить, что такой человек, как Снежана, умеет готовить что-то, кроме мюслей с молоком.

К обеду Снежана обещала уху по-царски, и Листвянко наточил ей нож и пообещал зарезать всю рыбу и даже ее почистить, ну, в крайнем случае, заставить это сделать какого-нибудь добровольца, но, как выяснилось, рыба исчезла.

Листвянко с серьезным видом отправился убивать карасей, а вернувшись, сказал, что караси испарились. Ведра есть, вода есть, рыбы нет. Снежана расстроилась, а все остальные стали выяснять, что стряслось. Герасимов предполагал, что карасей слопали кошки, в крайнем случае, выдра, вылезла ночью из ручья – и готово. Листвянко выступал за то, что это енот, Пятахин же озвучил более очевидный вариант – карасей сожрал не енот, а оголодавшая Иустинья – он видел у нее на рукавах чешуйки.