Кусок
Шрифт:
Хлопнула дверь. Варе хотелось исчезнуть, раствориться, пропасть куда угодно, только не знать ничего. Она тихо сползла по стене, взгляд снова заволокло туманом. «Кажется, – подумалось ей, – я привыкаю плакать. Написать, рассказать! Да разве поверят? Если только он…»
– Ты чего? – тонкий голосок прорвался сквозь туман. Яркие голубые глаза, смешной нос кнопочкой, болезненно синего цвета кожа. И что-то красное пихали девушке в ладонь. – Возьми, она поможет. Если больно кажется сейчас, ты не верь. Ты чего?
И чья-то маленькая ладонь прижалась к Вариной щеке. Она улыбнулась, а мальчик, лет пяти всего, стоял и улыбался в ответ, совершенно искренне желая помочь и протягивая небольшой красный грузовичок:
– Ты возьми.
Но Варя спешила к выходу из этого страшного, сигналящего о будущей неизвестной силы боли царства.
IV
Cura
«Танцы». Новое слово затопило сознание девушки. Приходилось молчать, скрывать, казаться такой же улыбчивой и дерзко-смешной. Но это волей-неволей отвлекало, погружало в мир ярких костюмов, визга, смеха, движения.
– Яковлева, солистка Большого театра, куда ты прешь?! Я тяжелую артиллерию не вызывала еще! – Громкий голос руководительницы ансамбля бойко разрушал любой туман.
– Варь, Варь, сядь, это же не наш танец!
Девушка только смущенно засмеялась:
– А может у меня все танцы – наши. – И спустя секунду она уже заговорщически шептала:
– Насть, он вчера со мной дошел до дома снова. А я его совершенно случайно встретила!
– Молодец, только неудивительно! Ты все лето ему на мозги капала: «Пойдем гулять, пойдем гулять!» У него просто в подсознание въелось, что ему необходимо с тобой гулять! – И симпатичная девушка лет пятнадцати ехидно улыбнулась, сверкая глазами.
– Да ну тебя! – Но вышло как-то совсем не обиженно – против правды не пойдешь.
– Нет, ну а что?! Сначала ты месяц трещишь мне про Антона, но тот хоть сам тебе писал. Потом ты счастливо про него забываешь, но тут оказалось, что с Сережей ты столько знакома и он такой замечательный. Еще Питер этот! И я слушала новые приключения. А тут свалился на голову этот мальчик с пушистой челкой и непонятными словами, и ты уже год, год, не оставляешь меня в покое! Он либо в тебя влюбится, либо застрелит.
Теперь уже хохотала Варя:
– Что ж я, виновата что ли?
– А кто? Ты со всеми парнями так разговариваешь, будто каждый из них самый лучший, добрый и смешной. За тобой полгорода носится, а ты все цепляешься за этого Данила. Тебе вон Леша, сам Леша встречаться предлагал, а ты его не просто отшила – советуешься с ним по поводу того, ради кого отшила! И ведь он помогает, как надо было человека задурить!
– Насть, ну чего ты, в самом деле? Это вообще все… глупости! Я может еще вообще… – Варя запнулась на полуслове, вспомнив вчерашнее утро и «год». – Может, я вообще в монастырь уйду!
– Ты-то? Вот смеху!
Но танцы кончились, Настя ушла домой, а Варя снова бродила по улицам своего маленького города. Это был один из тех городков, где каждый второй в лицо знает первого и третьего, а четвертый вообще его родственник. Где тайга в пяти минутах ходьбы от твоего дома, но если шагать в другую сторону – непременно наткнешься на завод государственной важности. В подобных местах так редко случается что-нибудь невероятное, что каждая мало-мальски интересная история становится достоянием всего города.
***
Полюбив однажды человека, а не собственные о нем представления, очень редко случается людям успокоиться и позволить душе заплыть жиром бездействия. А Варя чувствовала, что вот-вот загниет, и изо всех сил стремилась к своему чувству. И чем было, больнее, страшнее, тем ярче выходило: «Я тебя люблю». Тем острее ощущалась необходимость близости одного единственного человека.
«Домой», – мелькнуло у Вари. Но дома стоял гроб. Настоящий, покрытый черным блестящим лаком, но все еще хранящий теплый запах древесины. Подарок матери.
Однако чем глубже проваливалась в своем сознании Варя, тем яснее она видела рядом чью-то руку, чьё-то слово и странную улыбку.
***
Ходить на танцы с трубкой в желудке – малоприятное занятие. Но и сдаваться сейчас – глупо и грязно. Великое искусство танца сменил… театр.
Нет, Варе не довелось играть на сцене, она была светом. Как бы пошло и громко это не звучало, правда была именно такой. Передвигая рычажки большого пульта, девушка могла вывести луч на самого незаметного актера и сделать его ярким и сияющим, могла заставить лица на сцене блестеть от счастья или тускнеть в печали и горечи. Говоря о театре, очень часто вспоминают артистов, режиссеров, а осветители, художники и звукооператоры исчезают вместе с закрытием последней странички программки. Но Варю помнили.
«Театр – боль». Именно так вспоминались затем девушке чудесные, но в то же время жуткие недели ноября.
Она была везде: освещала спектакли, подшивала костюмы и тяжелые шторы, писала программки, а днями рисовала режиссеру все новые и новые картинки сцены. Капельницы и бег, стремительная спешка в театр, в этот нелепый коллектив, где все друг друга презирали, но любили чисто и до последней капли. Варю разрывало. Было общее дело и было здоровье, были люди и больничные стены. Остались люди. Остался человек.
Да. Самый нежный и мягкий луч проектора был подписан на пульте именем. Об этом знали все, но ни один не сказал ни слова. Ждали.
И дождались. Спектакли полетели один за другим, громко споря, и тихо уходя в глубины памяти.
Первый из них закончился холодной лестницей и удивлением друзей.
–Варь, пошли. Холодно!
– Варя, ты что? Скорую!
На плечи опустилась куртка, кто-то сунул в руки стакан воды. Леша, тот самый Леша, настойчиво пытался пересадить ее на диван. Но все ушли, и только темная фигура осталась стоять и неподвижным взглядом следить за дрожью Вариных рук.