Кутузов
Шрифт:
Михаил Илларионович открыл глаза. В палатке было темно. Он отбросил одеяло и шинель и сел на постели.
Звуки не смолкали, а росли. Ясно: турецкие спаги напали на передовые отряды конницы Воинова, идет кавалерийская сшибка.
По старой боевой привычке Михаил Илларионович спал не раздеваясь.
Он сунул ноги в туфли и вышел из палатки. Весь лагерь, все кругом тонуло в тумане. Туман стоял плотной, непроницаемой стеной. В двух шагах ничего не было видно.
— Давно началось? — спросил Кутузов у часовых, застывших возле палатки командующего.
— Только что…
— Минут пяток, ваше высокопревосходительство, — ответили егеря.
Кутузов прислушался. Крики не умолкали, но выстрелы были редки.
— Рубятся! — Он поежился. — Проклятый климат. Такая холодина! А ведь через несколько часов снова не найдешь себе места от жары!.. Паисий Сергеич! — позвал он.
В соседней штабной палатке, которая чуть вырисовывалась в тумане, зашевелились.
Кутузов, не дожидаясь Кайсарова, вернулся к себе, надел мундир и сел на постели.
— Ничипор, зажги свечу!
— Зараз, вашество, зараз! — сонным голосом ответил из передней части палатки денщик и немного погодя вышел, почесываясь и зевая. Он зажег стоявшую у постели на складном стуле свечу и выглянул из палатки.
— Ой, який туман! — сказал Ничипор и вернулся на свое место, где сразу же умолк — заснул.
В палатку вошел наспех одетый адъютант Кайсаров:
— Доброе утро, Михаил Илларионович!
— Здравствуй, дружок. Неизвестно, какое еще оно будет… Пошли кого-нибудь к генералу Воинову на аванпосты. Что там у них происходит?
— Слушаюсь! — ответил Кайсаров и быстро вышел из палатки.
Михаил Илларионович сидел, барабаня пальцами по колену, думал: началось взаправду или нет?
Через минуту послышался топот копыт. Всадник с места взял в галоп.
За палаткой, в лагере, началось движение.
Посидев некоторое время, Кутузов снова вышел наружу.
Туман и не думал уменьшаться, а на аванпостах не утихали шум и крики.
Кутузов стоял, ожидая возвращения ординарца.
Он примчался быстро.
— Ну что?
— Турки наступают, ваше превосходительство! — выпалил ординарец. — Кавалерии — без числа. За туманом не видно, когда кончатся. Генерал Воинов послал чугуевских улан и ольвиопольских гусар, но их теснят — турка много!
"Стало быть, визирь наступает по-настоящему", — подумал Кутузов и сказал ординарцу:
— Лети, братец, к генералу Ланжерону — пусть выходит на поле!
Постепенно весь русский лагерь пришел в движение. Полки становились в каре, готовясь к бою.
Михаил Илларионович умылся, оделся.
Туман нехотя таял. Из-за Дуная блеснул луч солнца. Все осветилось. Шум на аванпостах утихал.
Кутузов сел на коня и поехал мимо каре к первой линии.
— Что такое? — спросил он, подъезжая к группе генералов, стоявших перед фронтом первой линии.
— Отступают, ваше высокопревосходительство: испугались нашей матушки-пехоты, — весело сказал генерал-майор Энгельгардт. — Это пока что была только разведка.
— Налетело пять тысяч всадников, а у меня — около полутора тысяч, — говорил, словно оправдываясь, генерал-лейтенант Воинов.
— Посмотрите, Михаил Илларионович, — указал Энгельгардт, — сколько их осталось на поле!
Кутузов недовольно молчал. Непредвиденная, глупая случайность погубила весь его хитроумный план. Туман сыграл на руку туркам, а не русским. Он не позволил русским видеть, что это не общее наступление, а только разведка, а когда растаял, турки увидали все русские войска, и в том числе скрытно стоявший корпус Ланжерона.
На следующий день обе стороны ограничились обычной разведкой.
"Надо узнать, как чувствует себя мой друг Ахмед, — подумал Михаил Илларионович. — Пошлю-ка ему снова чайку. Может, Фонтон что-либо пронюхает у турок".
Кутузов вызвал к себе младшего Фонтона и вручил ему целый сверток с чаем:
— Передайте визирю с моими всегдашними приветами шесть фунтов чаю.
— Так много! — невольно вырвалось у Фонтона.
— Пусть побалуется. Может, больше слать не придется. Будет спрашивать о моем здоровье, скажите, что изнываю от жары.
— Я скажу, что ваше высокопревосходительство еще в Журже.
— Можете говорить что угодно, но Ахмед не поверит: старого воробья на мякине не поймаешь! Постарайтесь узнать, что у них на уме.
Фонтон вернулся к вечеру. Рассказал, что посмотреть ничего не удалось: его провели через лагерь к визирю с завязанными глазами. Но, судя по отдельным фразам, которые он слышал, турки готовятся к бою. Визирь очень благодарил за чай, жаловался также на жару, но сказал, что у реки все же прохладнее, чем в Кадыкиой, и вскользь заметил, что с таким войском, как у него, Ахмеда, можно завоевать восток и запад.
— Похваляется! Это хорошо, что он так уверен; значит, надо ждать атаки! — обрадовался Кутузов.
22 июня утром русские войска только пропели утреннюю молитву и стали завтракать, как вдруг ударили турецкие пушки. Они били по всей линии русских каре.
— Эх, осман, и позавтракать спокойно не дает!
— Сегодня будет дело, коли с антилерии начал.
— Хватит тебе всего: и антилерии и кавалерии! — говорили солдаты, разбирая ружья из козел.
Ядра долетали и до второй линии, где в середине каре егерей разместился со штабом командующий. Необстрелянная молодежь из свиты Кутузова чувствовала себя под турецкими ядрами возбужденно. Сам же Михаил Илларионович относился к обстрелу совершенно спокойно.