Чтение онлайн

На сцене, куда он тихонько возвращается, застегивая пуговицу на пиджаке и возобновляя свое гуляние, между тем ничего не изменилось. Теперь остаются уже считанные минуты. Перед уходом Ланс осматривает клетку, Шина и Шиллу он покидает сидящими на задних лапках, в передних у обоих по цветку. Об этих последних мгновениях я знаю только, что любые разговоры типа «Ты уверен, что не забыл шелковую рубашку, которую принесли из стирки?» или «Ты помнишь, куда положил новые шлепанцы?» — исключены. Все, что берет с собой Ланселот, уже находится в таинственном, неудобосказуемом и совершенно ужасающем месте, откуда он тронется в намеченный миг. Он больше не нуждается ни в чем, в чем нуждаемся мы, и выходит из дому с непокрытой головой и пустыми руками, с небрежной легкостью человека, который вышел за газетой — или восходит на триумфальный эшафот.

Земное пространство любит прикровенность. Максимум того, что оно уступит глазу, — это панорамный вид. Небосвод накрывает удаляющегося путника, словно крышка люка при замедленной съемке: остающимся не увидеть города на расстоянии дневного пути, хотя ничего не стоит разглядеть такие запредельности, как лунные цирки вместе с тенью от их кольцевых гребней. Фокусник, демонстрирующий небесную твердь, засучил рукава и ничего не таит от маленьких зрителей. Если планета и уплывает из поля зрения (как исчезают предметы за размытым изгибом скулы), она непременно возвратится, стоит Земле повернуть голову. Ночь страшна обнаженностью тьмы. Ланселот уже в пути; хрупкость его юного тела возрастает прямо пропорционально покрываемому расстоянию. Боки-родители смотрят с балкона в чреватое бесконечными опасностями ночное небо и безумно завидуют участи рыбацких жен.

Если надежны источники, которыми пользовался Бок, то имя Lanceloz del Lac впервые встречается в стихе 3676 «Романа телеги». [4] Ланс, Ланселен, Ланселотик — ласкательные имена, их шепчут при свете бьющих лучами соленых мокрых звезд. Рыцари, с отрочества приобщавшиеся к лютне, луку и ловитве; Лес Опасностей и Башня Скорби; Альдебаран, Бетельгейзе [5] — раскатистые громы сарацинских войн. Дивные бранные подвиги, дивные витязи, блистающие над боковским балконом в очертаниях грозных созвездий: сэр Перкар — Черный рыцарь, и сэр Перимон — Красный рыцарь, и сэр Пертолеп — Зеленый рыцарь, и сэр Перси — Индиговый рыцарь, и этот неотесанный старикан сэр Груммор Грумморсум, бормочущий себе под нос страшные северные проклятья. От подзорной трубы мало толку, карта отсырела и вся измята, и: «Ты не туда светишь» — это уже госпожа Бок.

Сделай глубокий вдох. Теперь еще взгляни.

Ланселота больше нет: так же мало надежды увидеть его в жизни, как в вечности. Ланселот изгнан из страны l'Eau Grise [6] (можем же мы так называть Великие Озера), и мчит теперь в пыли ночного неба почти с той же быстротой, с какой наша местная вселенная (с балконом и адски-черным, в оптических пятнах, садом) летит к созвездию Лиры короля Артура, где горит и манит Вега — одно из немногих небесных тел, опознаваемых на этой чертовой схеме.

От звездного тумана у Боков рябит в глазах — серое марево, кошмар, космофобия. Но оторваться от ужаса мироздания они не в силах, не в силах вернуться в освещенную спальню, угол которой отражается в стеклянной двери. И вот встает, словно крошечный костер, та самая планета.

Там, правее — Мост Меча, перекинутый в Иномир («dont nus estranges ne retorne»), [7] Ланселот его одолевает ценой ужасной боли, непередаваемых страданий. «Пройдешь ли путем сим, Путем Погибели нареченным?». Но другой чародей возглашает: «Пройдешь! И приимешь дар умного веселия, которое пронесет тебя через все испытания». Отважным Бокам-родителям кажется, что они могут различить Ланса, карабкающегося в шипованных ботинках по обледенелой скале неба или беззвучно прокладывающего лыжню по мягким снегам туманностей. Где-то между Лагерем X и Лагерем XI — Волопас, не что иное, как исполинский ледник, сплошь хаос и ледопады. Мы пытаемся разглядеть извилистую трассу восхождения; кажется, узнали Ланса по его худобе среди нескольких фигур в связке. Исчезли! Он это был или Дании (молодой биолог, лучший друг Ланселота)? В этой темной долине у подножия отвесных небес вспоминаем (госпожа Бок отчетливей, чем муж) особые названия глетчерных трещин и готических конструкций льда, которые Ланс, бывало, с таким профессиональным смаком произносил в своем альпинистском отрочестве (ныне он стал старше на несколько световых лет); морены и бергшрунды; грохот лавин — французское эхо накоротке с германским чернокнижием, как это водилось в средневековых романах.

А вот и снова он! Миновал теснину между звездами и теперь медленно начинает траверс утеса, до того отвесного и с такими ничтожными зацепками, что одна лишь мысль о нащупывающих их пальцах и подошвах, с них срывающихся, вгоняет в дурноту высотобоязни. И сквозь набегающие слезы старшие Боки видят: вот их Ланс один, словно Робинзон, на скальном выступе, вот опять карабкается, а теперь, чертовски неуязвимый, стоит с ледорубом и рюкзаком на пике пиков, целеустремленный профиль обведен сиянием.

Или он уже двинулся вниз? Вестей от путешественников нет — это ясно, и Боки продолжают свои душераздирающие бдения. Для тех, кто ждет сына, любая трасса его спуска ведет в пропасть отчаяния. Но может быть, он перевалил через эти мокрые островерхие глыбы, отвесно обрывающиеся в бездну, одолел нависающий обрыв и теперь блаженно съезжает по крутизнам небесных снегов?

Увы, столь явственные воображению шаги не завершаются в кульминационный миг звонком в дверь (как бы терпеливо мы их про себя ни замедляли по мере их приближения), и мы вынуждены возвращать сына, чтобы он начинал подъем заново, а потом переносим его дальше назад, так что он вообще еще на командном пункте (палатки, неогороженные сортиры, черноногие дети-попрошайки), хотя мы давно уже ясно видели, как он пригнулся под тюльпанным деревом, срезая напрямик через газон к звонку, к двери. Словно устав от бесконечных вызовов родительского воображения, Ланс теперь бредет на фоне сурового пейзажа прифронтовой полосы, увязая в илистых лужах, всходит вверх по склону, оскользаясь на скатах, цепляясь за сухие травы. Еще несколько более легких уже бросков, а там и вершина. Высота взята. Наши потери тяжелы. Но как об этом оповестить? По телеграфу? Заказным письмом? И кто возьмет это на себя — нарочный гонец или обычный трудяга-почтарь с румяным носом, всегда чуть под мухой (свои у него печали)? Распишитесь вот здесь. Толстый большой палец. Маленький крестик. Бледный карандаш из светло-лиловой древесины. Верните, пожалуйста. Неразборчивая подпись трепещущего несчастья.

Но ничего не происходит. Пролетает месяц. У Шина и Шиллы все хорошо, нежная пара, — спят, свернувшись в один пушистый шар в своем ящике-гнезде. Ланс, после многих попыток, научился подманивать шиншилл — быстрыми, нежными, влажными «фсть» сквозь сложенные гузкой губы — так через соломинку всасывают остатки со дна бокала. Но родители так и не обучились этому звуку — высотой ошибаются, что ли? И такая нестерпимая тишина в Лансовой комнате, где потрепанные книги, и светлые, в пятнах, полки, и старые ботинки, и почти новая теннисная ракетка в несообразно прочном футляре, и пенсовая монетка на дне платяного шкафа — все вдруг подвергается призматическому таянию, но — подкрутить винт — и снова в фокусе. И Боки возвращаются на балкон. Достиг ли он цели, и если да, то видит ли нас?

Классический небожитель оперся локтем об убранный цветами карниз и сверху любуется игрушечной Землей, этой наглядности ради замедленной юлой на фоне образцового небосвода, — так чиста, так радостна каждая черточка; раскрашенные океаны, и молящаяся женщина Балтики, и моментальный снимок изысканных Америк, застигнутых в миг упражнения на трапеции, и Австралия — будто малютка Африка улеглась на бок. Среди моих сверстников найдутся люди, почти готовые к тому, что их души, вздыхая и трепеща, будут из Рая глядеть вниз на свою родную планету и увидят ее опоясанной широтами, стянутой меридианами, а то и покрытой, там и здесь, тучными, черными, бесовски загнутыми стрелами всемирных войн; либо же (что приятней) — в виде некоего подобия иллюстрированных карт наших каникулярных Эльдорадо: тут — резервация с лупящим в барабан индейцем, там — дева в шортах, и повсюду рыболовы да конические елки, взбегающие на конические же горки. Но я думаю, что юный мой потомок, когда наступит первая его ночь там, вовне, в воображаемом безмолвии невообразимого мира, увидит поверхность нашего шара сквозь пучины атмосферы, то есть сквозь пыль, рассеянные отражения, туман и всякого рода оптические западни, так что материки, если вообще и проступят сквозь «переменную облачность», будут проплывать в подозрительных обличьях, удивляя неузнаваемыми очертаниями и необъяснимой раскраской.

Но все это пустяки. Главное же вот в чем: выдержит ли потрясение разум исследователя? Природу этого потрясения пытались постичь лишь в той степени, в какой это не угрожало собственному рассудку. Но если само постижение сути проблемы чревато ужасным риском, как выдержать и одолеть боль действительной встряски?

Первое, с чем придется столкнуться Лансу, это атавистический фактор. В сияющем небе окопались мифы, да так крепко, что здравый смысл предпочитает нездравого за их спинами не улавливать. Бессмертию нужна опора в виде звезды, если оно хочет цвести, ветвиться и служить насестом для тысяч синеперых райских птиц, поющих сладко, словно маленькие евнухи. Глубоко в нашем мозгу сидит мысль, что смерть — это синоним ухода с Земли. Преодолеть земное тяготение — это и есть стать вне всяких тягот, так что человек, попав на другую планету, воистину не сможет себе доказать, что он не умер, что простодушная старая сказка не обернулась былью.