Ласточка
Шрифт:
— Куда собрались, барчук? Нарядный какой! — удивился старый лакей.
— Только в парк, Тихон! Погода чудесная, уроков сегодня нет, решил на радостях в обновке погулять!
— Ну-ну! Ишь, красавчик какой! — И Тихон зашаркал ногами в свою комнату.
Ваня выбежал в парк и быстро зашагал по дорожке в том направлении, куда ушёл незнакомец. Он шёл бодрой походкой, очень громко насвистывая мотив модной в то время песенки «Стрелочек» и на ходу сбивая тросточкой головки трав и цветов. На одной из боковых дорожек он увидел незнакомца. Это был молодой парень, одетый, как мастеровой.
Не подходя к нему, Ваня издали крикнул:
— Ты кто? Не к дяде? Он на заводе.
— Здравствуйте, молодой барин. — Человек снял картуз и поклонился, подходя ближе. — Так точно, к его степенству. Не нужно ли вам садовника, — ишь, как у вас парк запущен.
— Наверное, нужно, — сказал Ваня, — поговори с дядей, он к обеду приедет. — И, повернувшись на каблуках, он пошёл к главной аллее, снова принимаясь за «Стрелочка».
Он избегал весь парк, зорко заглядывая во все его уголки, где можно было спрятаться. Ему показалось, что кто-то есть в старой, полуразвалившейся и заросшей сорняком теплице и следит за ним. Может быть, только показалось, но на всякий случай надо было задержаться и тут. Вблизи рос раскидистый дуб. Ваня подскочил, схватился за нижний сук и несколько раз подтянулся на мускулах, громко считая:
— Раз… два… три…
«Гляди, гляди, — думал он, — запоминай, каков барчук».
Из парка он побежал во двор. Поговорил возле конюшни с конюхом Василием, покрасовался перед окном кухни, откуда выглядывали восхищённые кухарка и судомойка.
— Что? Хороша обновка? — крикнул он им, и они закивали головами.
И вся прогулка сопровождалась громким насвистыванием «Стрелочка». Он так увлёкся своим «показом», что почти забыл о цели своей затеи. Но когда он вернулся в свою комнату, его снова охватила нестерпимая тревога. Вызвать от тёти Машу, сейчас рассказать ей? Как же она тогда сможет прислуживать за обедом?.. Дядя по её виду догадается, что дело неладно, и запрёт её… Обед в пять часов, когда ещё светло… Нет, пусть узнает перед самым побегом.
Ваня переоделся в свой обычный костюм и бросился на кровать, зарывшись лицом в подушки. Он совсем не думал о том, что, вероятно, навсегда потеряет Машу и останется снова одиноким, и не с кем будет слова сказать. Одна мысль гвоздила его: удастся ли Маше уйти? Он старательно продумывал план побега. Только тут он впервые по-настоящему понял, кем стала для него Маша.
Перед обедом он зашёл к тётке. Адель Львовна лежала усталая, побледневшая. У окна сидела Маша и что-то шила. Сердце у Вани замерло; он боялся взглянуть на неё.
— Тётя, вам лучше? — спросил он почтительно.
Адель Львовна тяжело вздохнула.
— Не лучше, Ваня. Это я вчера очень расстроилась. Твой дядя такого мне наговорил!.. Такого!..
— Не надо, барыня, вспоминать, — мягко сказала Маша и, подойдя к кровати, поправила подушки. — Ну, повздорили, и прошло всё.
— Правда, тётя, не надо вспоминать, — сказал и Ваня. — Вам бы поспать, тётя!
— Да, да… Мне сейчас Маша покушать принесёт, а потом я авось засну… Ночь не спала…
— Сейчас, барыня, — и Маша вышла из комнаты.
— Тётя, — тихо сказал Ваня, когда дверь за Машей закрылась, — отпустили бы вы после обеда и Машу поспать. Она всю ночь за вами ухаживала…
— Ишь ты! Заступник нашёлся! — усмехнулась Адель Львовна. — Пусть идёт спать, на что она мне!
Дядя и племянник пообедали в глубоком молчании. Оба были очень бледны. Ваня насильно заставлял себя есть, хотя кусок не лез в горло. Нет, надо, чтобы не видели, как он волнуется. Вставая из-за стола, дядя резко сказал:
— Завтра, Маша, в город не пойдёшь. Барыня больна, и я не могу тебя пустить.
По лицу Маши пробежала тень.
— Барин, барыне лучше… Они поправляются… А у меня тётя очень…
— Пойдёшь в понедельник, — перебил хозяин, с усмешкой посмотрев на Машу, и веско повторил: — В понедельник!
И быстро ушёл в кабинет.
Маша растерянно глядела ему вслед.
— Маша, — шепнул Ваня, проходя мимо неё, — тётя позволила тебе лечь спать. Загляни к ней и иди наверх. Важные новости.
Маша молча кивнула головой.
Через несколько минут она вошла в комнату Вани.
— Спит тётя, — сказала она. — Что за новости у тебя?
— Маша… через час наступят сумерки… тебе надо уходить, бежать отсюда… Маша, слушай… — и спеша, сбиваясь, еле переводя дух, Ваня рассказал ей всё.
Маша заговорила не сразу.
Она как-то вся выпрямилась и смотрела куда-то, точно не видя Вани.
— Да! — сказала она, и Ваню поразило её внешнее спокойствие. — Да, бежать надо… только в город, предупредить товарищей…
— Нет, Маша!.. Тебя схватят!.. У нас в саду полно шпионов.
— Всё равно! Может быть, прорвусь!
— Постой! — Ваня крепко держал её за руку и заговорил вдруг сильно и властно, как взрослый. — Нельзя идти, ещё светло. Ты уйдёшь в сумерки. Я всё подготовил. Ты наденешь мой новый светлый костюм. Мы одного роста. Я в нём нарочно бегал сегодня по парку и по двору. Они все меня видели. Свистеть умеешь? Я насвистывал «Стрелочка», размахивая тростью. И ты так пройдёшь через парк. Они в темноте примут тебя за меня. Я всё обдумал. Ты выйдешь из парка не на дорогу, а в овраг. Пойдёшь оврагом. Там уже будет темно. Там сбросишь светлый костюм. Под него наденешь мой чёрный. И не ходи в город, Маша!.. Иди прямо на пристань. В одиннадцать пойдёт пароход вниз. Сядешь на него и уедешь.
Маша провела рукой по лбу и села.
— Постой. Дай мне прийти в себя. Дай обдумать.
Молчание длилось долго. Маша сидела с закрытыми глазами. Ваня ждал.
— Спасибо, Ваня, — заговорила она наконец, и Ваню снова удивила её выдержка — она говорила почти спокойно. — Попробую сделать так, как ты придумал. Да, в город мне идти нельзя. Если меня схватят, я не смогу спасти товарищей. Да, я пойду на пристань. Там есть свои люди, они дадут знать в город. Но ты-то, ты-то как?
— А что я? Я как будто ничего не знал.