Чтение онлайн

В благодарность дедушка купил целую связку листового табаку, измельчил его охотничьим ножом, уложил в свой старый кисет и отправил Майке по почте:

— Пущай дымит, что твой паровоз.

С этой поры дедушка начал туго забинтовывать ноги от щиколотки до колена и не позволял себе ни шагу ступить без этих белых повязок, и обмотаньестало священной церемонией, а для нас, детей, — увлекательнейшим зрелищем. Бинт начинался петлей, в которую дедушка совал ступню, а потом уж начинал обматывать, плотно и неумолимо.

Фогты имения и управляющие, которые никак не могли забыть годы военной службы, осматривая поля, щеголяли обычно в серых гамашах. Нам очень хотелось, чтобы дедушка намотал свои обмотки поверх штанин и расхаживал будто в серых гамашах.

Дедушкино обмотаньезанимало весьма значительное место в его беседах с бабусенькой-полторусенькой. Помимо совета пить горький чай из исландского мха, дедушка давал теперь людям, к которым был расположен, совет носить повязки на ногах, особенно докучал он этим советом моей матери, но мать отказывалась ему следовать, потому что и без того по утрам вставала с великой неохотой. «Дак еще и бинты мотать ни свет, ни заря! Нет и нет!» Дедушка стращал ее властью времени и судьбы.

— Поглядим, чего ты запоешь, когда и у тебя вены лопнут.

Но мать все равно не желала примкнуть к секте обмотчиков,и дедушка, не ставший пророком в своем отечестве, печально уходил к себе наверх. Каждый вечер, ложась в постель, дедушка тщательно сматывал свои бинты и клал на стул возле постели.

— Утресь ноги всего тоньше, — пояснял он, — и коли-ежели сразу их замотать, они так и останутся цельный день тонкие и вены никуда не полезут.

Хотя дедушка имел множество таких повязок, по субботам неизменно раздавался клич:

— Эй, старуха, простирни-ка мое обмотанье!

— Господи, прям извел он меня со своём обмотаньем, — вздыхала замученная бабусенька.

Непременной приметой каждого воскресенья стало па-де-де, исполняемое очередной парой дедушкиного обмотаньяна веревке под навесом; на легком ветерке бинты сплетались и снова расходились, а когда ветра не было, двигались только их петли, рассказывая разные истории, я же сидел на комоде и внимательно слушал.

Навряд ли дедушка мог за три дня, проведенных у бравых цюллихских уланов, усвоить о верховой езде все то, чему он научил меня, здесь, видимо, тоже сыграла свою роль школа, пройденная у лесничего в Блунове. Во всяком случае, дедушка объяснил мне, что такое легкая рысь, и как сжимать шенкелями тело лошади, и как в такт привставать над седлом, чтобы упреждать толчки, то есть облегчаться. Галоп вправо и соответственно галоп влево дедушке остался неизвестен:

— Как лошадь пойдет галопом, ты уж сам задницей подлаживайся, — говорит дедушка. Он не знает также, как по правилам взнуздать лошадь, для него главное, чтобы я без натуги держался на лошади и чтоб не падал, и я считаю для себя делом чести не падать. И я пролезаю под брюхом у лошади, которую мы вывели на продажу, и я хватаю ее хвост и тяну на себя, а под конец дую ей в ноздри, после чего дедушка заявляет покупателю:

— Видал? Она у меня и не кусачая.

Когда дедушка шествует по ярмарочной площади, чтобы подыскать очередную лошадь, я обязан быть рядом. Мы заглядываем в рот двадцати-тридцати лошадям, и дедушка попутно наставляет меня, что лошадиный возраст можно узнать по зубам. В середине каждого резца есть темное пятно, которое лошадники называют боб или еще чашка. По мере того как лошадь стареет, поверхность зубов стирается и бобы сходят на нет, уменьшаются до размеров булавочной головки, а потом и вовсе исчезают.

Как-то раз дедушка предпринял операцию по омоложению одной кобылы и выжег ей раскаленным гвоздем новые чашки. Я и при этом должен был помогать. Уже при виде раскаленного гвоздя кобыла прядала назад, становилась на дыбы, и нам с отцом надо было приложить много силы и ловкости, чтобы сделать кобылу несколькими годами моложе. После чего дедушка выгодно продал кобылу, а отец положил в карман сто марок чистого дохода и ликовал, я же, по словам дедушки, должен был гордиться, что выучился кой-чему, о чем мои школьные товарищи даже и понятия не имеют. Дедушка возводит меня в ранг взрослого человека и говорит, чтобы я не рассказывал этой мелюзге о том, как мы выжигали чашки. Не должен я также рассказывать и о других мошеннических уловках, которым выучился у дедушки, ну, например, о том, как удалять седые волосы с лицастарой лошади. Их надо либо выдергивать щипалкой, то есть пинцетом, по одному, либо закрашивать черной или коричневой чертежной тушью. Обе процедуры отнимают много времени, пинцет, в общем-то, надежнее, окраска волос ничего не дает, если ярмарка придется на дождливый день.

Существовали уловки и для того, чтобы сделать лошадь резвой на ногу, в мое конеторговоевремя я их также изучил, я с превеликой охотой помогал дедушке, потому что был наделен любопытством, но впоследствии я никогда к ним не прибегал. Хотя мне в моей жизни неоднократно приходилось иметь дело с лошадьми, а последние тридцать лет я их выращиваю и, вероятно, не оставлю это занятие до самой смерти, я никогда не прибегну к перенятым у дедушки уловкам; впрочем, с другой стороны, до сих пор еще ни одному хитрецу не удалось подсунуть мне причепуреннуюлошадь; а в конечном итоге я пришел к выводу, что время, прожитое бессловесной тварью и состарившее ее, нельзя сделать недействительным с помощью разных омолаживающих манипуляций.

Есть и другие навыки, которым я выучился у дедушки, но пользоваться ими впоследствии у меня не было никакой охоты, хотя другие люди снова и снова требовали, чтобы я ими все-таки пользовался. К примеру, подрезка деревьев и виноградной лозы, выхолащивание свиней и кроликов; даже после того, как я написал несколько книг и стал членом академии искусств, когда я приехал в родную деревню, мне навстречу вышел бывший бедняк, а ныне член сельхозкооператива, хлопнул себя по ляжкам и сказал:

— Вот это здорово! А нам в аккурат надо выхолостить целый помет кабанчиков!

Ни один незнакомец не может проследовать мимо нашего дома от центра села к околице или, наоборот, от околицы к центру так, чтобы детектив Кашвалла его не заметил. Дозорный приплюскивает к стеклу свой угуречик,как именует дедушка нос своей маленькой жены, и через плечо в комнату перелетают три вопроса, всякий раз одни и те же: «Ды кто ж это такой? Ды куда ж это он путь держит? Ды чего ж ему надобно?»

Толстая женщина в темном монашеском одеянии и с большим портфелем следует от центра села к околице.