Лед под ногами
Шрифт:
Понимаешь, Дэн… Давай выпьем.
Выпили. Зажевали.
– Понимаешь, пришло наше время. Мы как раз с тобой в том возрасте, когда нужно действовать. Потом ведь, если сейчас в стороне останемся, проклинать себя будем, не простим… Ведь нас, наше именно поколение, так… так обманули. Не обманули даже, а просто послали… Вспомни восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой, все это кипение. “Взгляд”, “Музыкальный ринг”, “Ассу”, пластинки… А в итоге кем стали? Кем нас сделали?.. И где мы живем вообще? Ничего у нас нет, даже государства нет. Одно лицемерие: “Мы строим сильное государство”… А на самом деле…
– Погоди-погоди! – перебил Чащин. – С чего это ты о государстве забеспокоился? Ты же, вроде бы, анархистом был.
– Я и сейчас анархист. Я своим принципам… я от них не отступаю. Но на данном этапе нужно возродить государство. Вернуть, как было до
Горбачева. Ну, как до Ельцина хотя бы. Ведь когда все рухнуло? В девяносто первом. Согласись. И государство, и рок, и анархизм, и вообще смысл всего.
– Ну, мы-то, – Чащин попытался заспорить, – только в девяносто втором всерьез начали играть, группу собрали…
– И что? И опоздали. Бросили через два года. Кому наш протест был нужен в девяносто четвертом? Так, по инерции какое-то время еще катило, а потом… Совсем другой тогда жизнь стала. Без рока… вообще без всего. А**вспомни, что до этого… Как мы седьмого ноября в восемьдесят девятом шли по Питеру. А? Сколько нас было!
Тысячи с черными знаменами. Сила. Армия!.. А теперь – болото.
Последние кочки топят… Я дома на свой “ВЭФ” “Эхо Москвы” ловлю, слушаю, как тогда Севу Новгородцева. Больше и слушать нечего. Все зачистили…
– Дим, извини, – вздохнул Чащин, – я устал сегодня, ничего не понимаю. Кто зачистил, кого… И, честно говоря, твои пенсионерские стенания слушать не хочется.
– Да это не пенсионерские!.. Ладно, я коротко, по существу. Так, давай по капле…
– Я не буду.
– Символически. Я вот о чем… Заметил, какой сейчас год и месяц?
– Какой?
– Январь две тысячи пятого. Ровно сто лет первой русской революции.
Чащин усмехнулся, и Димыч сразу сорвался с более-менее спокойного тона:
– Да, Дэн, да! Числа – великая вещь! Вон, всю Россию опять затрясло, в Питере баррикады на Невском, федеральные трассы перекрывают…
Давай за новую революцию. Давай! Долой гнилую стабилизацию. Она – смерть!
– Слушай, мне надоело…
– Хорошо. Все. Ладно… – Димыч посмотрел Чащину в глаза, улыбнулся.
– Я очень рад, что мы вместе. Не думал вообще, что еще когда-нибудь с тобой… Думал, навсегда… Я скучал очень… У меня ведь, Денис, ближе тебя никого нет. Честно.
Чувствуя, что душевно размякает, сдается, Чащин поджал губы, но не выдержал, тоже улыбнулся.
– Правда, Денис, – продолжал Димыч. – Мы же с тобой с самого детства, всё вместе прошли, жили, считай, одинаково. И вдруг так… десять лет не виделись.
– Ну, какие десять… Я в девяносто восьмом приезжал на Новый год.
Ты тогда был доволен жизнью, работой. Жениться, помню, собирался.
– Не надо. Все в дерьмо превратилось. Все – блеф. Не жизнь. Знаешь, я понял, наше поколение никогда покоя не найдет, комфорта. Точно тебе говорю. Вот смотри – кто из нашего поколения успешным стал? А?
Ни в политике никого, ни в искусстве. Ни одного рок-музыканта достойного. Все или старше, или младше. Согласись. Да хотя бы из нашего класса… Вообще из тусовки. Никого благополучного. А ведь были же настоящие… Помнишь Ваньку Бурковского, Шнайдера, Владьку?
Блин, Владьку жалко! Он же нам рок открыл, я считаю, вообще людьми нас сделал. И что? Сторчался в семнадцать лет. А такой ведь парень!
Помнишь?..
– Да помню я, помню! – не выдержал Чащин. – Но толку-то вспоминать?
Многое было, прошло, жалко. И что теперь? Жить надо.
– А смысл-то? Смысл какой?! – Но Димыч спохватился, сказал примирительно: – Ладно, не будем философствовать. Это ничего не даст… В общем, давай группу возобновим. У меня тут ребята, музыканты отличные…
– Да вы сговорились, что ли?!
– Что? С кем сговорились?
– Все, я пошел спать. У меня завтра работа… – Чащин поднялся.
– Погоди, Дэн! Ну присядь, пожалуйста! Еще пять минут… Если б ты видел, что у меня внутри… Там кипит все. Я горы свернуть готов…
Знаешь, дома как?.. Мрак полнейший. Конец… Нужно что-то сделать,
Дэн, доказать, что мы не биомасса, которую… Попробуем, поиграем.
Вдруг получится. Да?.. Я тут твой “Джипсон” проверил – в идеальном состоянии. Вообще!.. Попробуем, ладно? Пожалуйста, я ведь иначе…
Понимаешь, я жить не хочу. Как все последние годы эти – не хочу.
Честное слово… Давай попробуем?..
Димыч ждал во дворе… Утром, делая вид, что очень спешит, Чащин туманно объяснил, где работает, в глубине души надеясь, что он заблудится, не найдет, и тогда с легким сердцем можно будет ехать домой, а не на какое-то сборище; для верности даже сотовый телефон отключил. Но Димыч оказался там, где договорились. Нетерпеливо дернулся, увидев:
– Ну ты чего?! Начало через сорок минут. Давай быстрей! И мобила не отвечает… Лимит, что ли, кончился?
От его возбужденного голоса, вида Чащин физически ощутил, как тают, испаряются остатки сил.
– Я не поеду, ладно? Устал, как собака. Сегодня самый тяжелый день… аврал.
– Ни фига, потерпишь. – Димыч схватил за рукав, потащил к
“Новокузнецкой”. – Счас по пивку возьмем…
Мяли снежную кашицу на тротуаре, лавировали меж прохожими. Не отпуская Чащина, Димыч то и дело вырывался вперед – идти парой было неудобно, – и Чащин плелся за ним, как слепец за поводырем. И слушал: