Лёд
Шрифт:
Прошло почти девять часов.
Руки Юс разжались, она без чувств распласталась на старом паркете.
Я чувствовала себя опустошенной, но удовлетворенной: я учила сердце Юс новым словам.
Вид Юс был ужасный: побелевшая и худая, она лежала без движения, вперившись остекленевшими лиловыми глазами в потолок; из приоткрытого рта торчала вставная челюсть.
Но она была жива: я прекрасно чувствовала ее тяжко бьющееся сердце.
Ха принес из ее комнаты кислородную подушку, поднес резиновую трубку с раструбом к ее посеревшим губам, Адр открыл вентиль.
Кислород постепенно привел ее в чувство. И она глубоко, со стоном вдохнула.
Ее подняли, перенесли в комнату. Адр прыснул ей в лицо водой.
– Великолэ-э-эпно, – устало произнесла она и протянула ко мне трясущуюся руку.
Я взяла ее в свою. Старческие пальцы ее были мягки и прохладны. Юс прижала мою руку к своей груди.
– Дитя мое. Как мне не хватало тебя! – сказала она и с трудом улыбнулась.
Адр принес всем воду и абрикосы.
Мы стали есть абрикосы, запивая их водой.
– Расскажи мне про Дом, – попросила Юс.
Я рассказала. Она слушала с выражением почти детского восторга. Когда я дошла до разговора с Бро и его напутствия, слезы потекли по морщинистым щекам Юс.
– Какое счастье, – прижимала она к груди мою руку. – Какое счастье обрести еще одно живое сердце.
Мы все обнялись.
Затем Ха рассказал о ближайших планах. Нам предстояло сложное дело. Мы с Адр слушали Ха затаив дыхание. Но Юс не могла слушать более десяти секунд: она вскакивала, бросалась ко мне, обнимала мои колени, прижималась, бормоча нежные слова, потом отбегала к окну, стояла, всхлипывая и тряся головой.
В комнате ее был настоящий хаос из вещей и книг, посреди которого как скала возвышалась большая немецкая печатная машинка с заправленным листом. В прежней жизни Юс подрабатывала дома машинописью, а днем печатала в своем министерстве. Теперь у нее не было материальных проблем. Как у всех нас.
Юс умоляла Ха взять ее в командировку, но он запретил ей.
Она разрыдалась.
– Я хочу говорить с тобой… – всхлипывала она, целуя мои колени.
– Ты нужна нам здесь, – обнимал ее Ха.
Юс бил озноб. Вставные челюсти ее клацали, колени тряслись. Мы успокоили ее валерьянкой, уложили в постель, накрыли пуховым одеялом, в ноги сунули грелку. Лицо ее сияло блаженством.
– Я нашла вас, я вас нашла… – беспрерывно шептали ее старческие губы. – Только бы сердце не разорвалось…
Я поцеловала ее руку.
Она с умилением глянула на меня и тут же провалилась в глубокий сон.
Мы вышли, сели в машину и через час езды были на военном аэродроме в Жуковском. Там нас ждал самолет.
Мы разместились в небольшом салоне. Пилот отрапортовал Ха о готовности, и мы взлетели.
До Магадана мы добирались почти сутки: дважды дозаправлялись и переночевали в Красноярске.
Когда я летела над Сибирью и видела бескрайние леса, прорезанные лентами великих сибирских рек, я думала о тысячах голубоглазых и русоволосых братьев и сестер, живущих на необъятных просторах России, ежедневно совершающих механические ритуалы, навязанные цивилизацией, и не догадывающихся о чуде, скрытом в их грудных клетках. Их сердца спят. Проснутся ли они? Или, как миллионы других сердец, отстучав положенное, сгниют в русской земле, так и не узнав опьяняющей мощи сердечного языка?
Я представляла тысячи гробов, исчезающих в могилах и засыпаемых землей, я чувствовала адскую неподвижность остановившихся сердец, гниение в темноте божественных сердечных мышц, проворных червей, пожирающих бессильную плоть, и живое сердце мое содрогалось и трепетало.
– Я должна разбудить их! – шептала я, глядя на проплывающий внизу лесной океан…
В Магадан мы прилетели ранним утром.
Солнце еще не встало. На аэродроме нас ждали две машины с двумя офицерами МГБ. В одну машину погрузили четыре продолговатых цинковых ящика, во вторую сели мы.
Проехав через город, показавшийся мне не лучше, но и не хуже других городов, мы свернули на шоссе и после получаса не очень плавной езды подъехали к воротам большого исправительно-трудового лагеря.
Они сразу же открылись, мы въехали на территорию. Там стояли деревянные бараки, а в углу белело единственное кирпичное здание. Мы подъехали к нему. И нас сразу встретило начальство лагеря – трое офицеров МГБ. Начальник лагеря, майор Горбач, радушно приветствовал нас, стал приглашать в здание администрации. Но Ха сообщил ему, что мы очень торопимся. Тогда он засуетился, отдал распоряжение:
– Сотников, приведи их!
Вскоре привели десятерых изможденных грязных заключенных. Несмотря на теплую летнюю погоду, на них были рваные ватники, валенки и шапки-ушанки.
– У тебя летом в валенках ходят? – спросил Ха Горбача.
– Никак нет, товарищ генерал, – бодро отвечал Горбач. – Я же этих в БУРе держал. Вот и выдал им зимнюю одежду.
– Зачем ты их посадил в БУР?
– Ну… так надежней, товарищ генерал.
– Мудак ты, Горбач, – сказал ему Ха и повернулся к зекам. – Снять головные уборы!
Они сняли свои шапки. Все они выглядели стариками. Семеро были блондинами, один альбиносом, у двоих были совершенно седые волосы. Голубыми глаза были только у четырех, включая седого.
– Слушай, майор, у тебя с головой все в порядке? Контузий не было? – спросил Ха Горбача.
– Я не был на фронте, товарищ генерал, – бледнея, ответил Горбач.
– Тебе каких было приказано найти?
– Блондинистых и светлоглазых.
– Ты цвета нормально различаешь?
– Так точно, нормально.