Чтение онлайн

Цыганки смелы, не связаны светскими условностями, к тому же, по всеобщему заблуждению, доступны и развратны. С ними не церемонятся, когда богатым господам хочется поразвлечься.

Вот только ни одна рома не позволит использоваться себя для наслаждения как вещь. Когда женщины нашего народа разделяют с мужчиной ложе, ими руководит страсть, любовь, но никак не чужая прихоть.

— Убери руки, гаджо, — рыкнула я, решительно отстраняясь, не позволяя целовать себя, прикасаться к себе. А чтобы слова мои дошли до иберийца полностью, еще и отвесила ему тяжелую пощечину. Не ту, какую можно получить от изнеженной леди, такую, после которой лицо разбивается в кровь.

Голова Мануэля мотнулась, а на щеке остался отпечаток моей ладони, который постепенно наливался багрянцем.

Однако и пощечина не погасило адово пламя в черных глазах Мануэля Де Ла Серта. Отступаться от меня так легко он, кажется, не собирался.

Невозможно.

Недопустимо.

Мануэль застыл передо мной, кажется, не понимая, почему ему отказывают настолько категорично.

А я вот никак не могла понять, с чего вообще такое дикое предложение было мне сделано. Разве давала я хоть единый раз повод думать, что Чергэн привлекает этот наглый тип или его деньги? И сам Де Ла Серта прежде не давал мне никаких намеков на то, что его привлекает цыганская ведьма. Творец, как вообще дошло до такого? И как хватает совести Мануэлю домогаться любовницы друга, когда тот лежит в соседней комнате раненый?

— Стань моей, Чергэн. Я хочу этого, — хрипло произнес ибериец, готовый снова в любой момент перейти в атаку.

И в этот момент, не сдержавшись, я расхохоталась до слез. И, кажется, именно слезы были искренними, а вовсе не смех.

О, Творец, да за что же мне такое? Почему судьба оказалась настолько жестока, что свела меня с Мануэлем? Разве нельзя было пошутить иначе, не настолько жестоко?

Нет ничего хуже, чем любить того, кто слеп, будучи зрячим, и глуп, будучи мудрым.

Почему вышло так, что любит Мануэль Де Ла Серта незнакомку с бала-маскарада, затащить в постель собирается цыганку из табора, а не выносит всей душой — леди Еву.

И все эти три женщины — я. Это я. Одно лицо, одно тело, один голос… Будь все проклято… Почему он так ничего и не понял? Он что, глух и слеп настолько, что не видит очевидного?

А что произойдет, если он все поймет? Если любовь возвышенная, плотская страсть и ненависть сольются воедино и обратятся на один объект? Что выйдет в итоге? Какое из трех чувств победит?

— Зачем я нужна тебе? — тихо спросила я, сжимая кулаки.

Сейчас моя любовь отступила в сторону, оставив место только усталости и тихому отчаянию женщины, слишком сильно запутавшейся в собственных отношениях и готовой в любой момент возненавидеть того, кого прежде страстно любила.

— Зачем? — переспросил с недоумением Де Ла Серта, снова пытаясь обнять меня.

Очевидно, ибериец был тверд в своем намерении поколебать мое целомудрие до самых основ. К его несчастью, как бы ни была смела Чергэн, однако же леди Ева не может позволить себя обесчестить кому бы то ни было. Пусть даже мужчине, в которого столько времени влюблена настолько мучительно.

Ничто так сильно не возвращает мужчине здравомыслие как пинок под коленку. Можно было нанести и несколько более деморализующий удар, но тут уже противилось воспитание благородной леди, которое тоже никогда не исчезло.

— И почему же вы, гаджо, так глупы и самонадеянны? Думаешь, можешь получить меня вот так просто? По щелчку пальцев? И почему же? Потому что я простая цыганка, а ты сын маркиза? — шипела я, позволяя всей ярости и обиде вырваться наружу. — И почему ты думаешь, будто делаешь мне тем самым одолжение? Перед тобой стоит шувани, а не продажная девка, которую можно снять на улице за фартинг.

Наверное, я все-таки ждала извинений, ждала того уважения, которое получала от рома, и которое получала как дочь лорда Дарроу… Но ибериец поступил так, как считал верным.

— Так я тебя и не за фартинг покупаю, Чергэн. Я предлагаю много большее. Это не интрижка на неделю или две, Чергэн. Ты получишь содержание до конца жизни. И я… Я собираюсь быть с тобой долго.

Какое редкостное…

— Ты ищешь женщину, с которой встретился на маскараде, — напомнила я, ощущая усталость и горечь. — Ты собираешься жениться на ней, когда найдешь. И хочешь, чтобы я помогала в поисках. При этом ты же просишь стать твоей содержанкой. Ты мешаешь с грязью меня, а заодно и ту, другую.

На породистом лице Мануэля Де Ла Серта появилось выражение крайнего непонимания.

Еще бы… Какая же бедная девушка не пожелает пойти в содержанки к богачу, причем молодому и не уроду. Интересно, окажись я Чергэн целиком, согласилась бы?

Нет.

Все-таки нет.

— И в чем же тут, по-твоему, грязь? — растерянно спросил меня Мануэль и нахмурился. — Едва ли не у каждого мужчины есть дама, о которой жене не следует знать. И это никак не меняет чувств к супруге. Или ты думаешь, будто Эдвард собирается хранить тебе верность или жениться?

Я тяжело вздохнула и прикрыла глаза, чтобы только не видеть его самоуверенного лица.

— Лет шестьдесят назад благородный лорд полюбил цыганку и женился на ней.

Да, разумеется, он скрыл ото всех, что законная супруга — цыганка, придумав для нее куда лучшую биографию, да, в том числе этот союз требовался и для того, чтобы мой отец, наследник лорда, родился с колдовским даром…

Но и на цыганках женятся благородные лорды, если чувства их сильны. Или если им очень нужен этот брак.

— Тебе нравится эта история, я знаю, — хмыкнул недоверчиво Мануэль. — Но это только сказка. Мечта для таких как ты. Сказки не сбываются, Чергэн. Тебе пора посмотреть в лицо реальности. Эдвард женится на девушке своего круга, добродетельной, из хорошей семьи и с приданым. Ты можешь стать законной женой только кого-то из уличного отребья. Такого же, как ты сама.

Я уставилась на Мануэля. Злиться уже не хотелось. Как часто нас обманывают наши глаза и наши ожидания. Мы только встречаем человека, еще даже не заговорили с ним, но уже предполагаем, какой он, считаем, что понимаем его скрытые мотивы, возможности… Если благородная леди в дорого обставленной гостиной — то непременно образ богоматери, чистый и непорочный, если уличная девчонка в поношенной одежде — продаст свое тело.