Чтение онлайн

– Ты прав, Шин. Спасибо за предупреждение. Кстати, как я понял, ты показываешь новую картину. – Брови Кэйзенова вопросительно поднялись, в то время как глаза блестели весельем.

Шин, который сегодня явно лопался от вульгарного хохота, снова захихикал так, что его полосатый живот затрясся. Он был художником-любителем, чьи «работы» нельзя было показывать на публике. Вместо этого он устроил в своем городском доме частную «галерею», где показывал свои работы джентльменам по специальному приглашению. И еще были вечеринки, часто проходившие на вилле Рочдейла в Туикнеме, куда Шин привозил свою последнюю модель и рисовал ее, так сказать, прямо на месте. В продолжение вечера другие женщины, которых привозили на вечеринку, иногда проникались духом позирования и обнажались, чтобы Шин нарисовал и их тоже. К наступлению рассвета видно было больше плоти, чем одежды. На вилле Рочдейла висела не одна картина Шина – напоминание об особенно оживленных вечеринках.

Кэйзенов немного разбирался в искусстве и считал, что у Шина действительно есть талант. Он часто дразнил приятеля тем, что его картины с пристойными сюжетами могли бы висеть в Британском музее, где Кэйзенов был одним из попечителей, но Шина это не интересовало. Он предпочитал пухлые женские ягодицы или другие не менее пышные части тела пейзажам и классическим этюдам.

– Так случилось, – произнес Шин, глупо улыбаясь, – что у меня действительно есть новая картина. Ты должен прийти и посмотреть ее, Кэйзенов. Думаю, она позабавит тебя. Ты можешь узнать лицо, если не что-то другое, принадлежащее той новой маленькой танцовщице из «Друри-Лейн», Дилайлы Манро.

– Рыжая с большой… – Кэйзенов сделал красноречивый жест около груди.

– Она самая, – подтвердил Шин. – Она была чрезвычайно… уступчивой моделью, и я смог запечатлеть наиболее интересную позу. Мне не терпится услышать твое мнение. А теперь, если вы оба извините меня, я хочу посмотреть, как идут торги вороной кобылы.

Он повернулся и направился к колоннаде, исчезнув в море шляп и сюртуков.

– В нем есть что-то дьявольски отталкивающее, – заметил Рочдейл.

– Интересная оценка, особенно с твоей стороны. Но при чем тут все эти разговоры о Серенити и Альбионе? – спросил Кэйзенов. – Только не говори мне, что ты поставил свою лучшую лошадь в каком-то пари с ним.

– Именно это я и сделал.

Брови Кэйзенова исчезли под краем шляпы.

– Не могу в это поверить. Я не думал, что ты когда-нибудь расстанешься с этой лошадью.

– Я не собираюсь расставаться с ней.

– А-а… Значит, дело верное?

Рочдейл улыбнулся:

– Да. Вернее не придумаешь.

Грейс отослала удивленную Китти и осталась в гардеробной одна, глядя на свое отражение в зеркале трюмо. Она едва могла поверить, что сделала это. Неделю назад у нее ни за что не хватило бы духу надеть такой костюм. Но неделю назад все изменилось.

С тех пор как Рочдейл проник в ее жизнь, его дурное влияние заставляло ее делать одну безнравственную вещь за другой. Казалось, будто он втер в ее руки какие-то порочные чернила, когда ласкал их, и теперь, как сильно она ни старалась, Грейс не могла отмыть их. Теперь на всем, к чему она прикасалась, оставалось пятно греха.

Ложь – невинная ложь во спасение – всю неделю срывалась с ее губ. Грешные мысли – темные, тяжелые – головокружительно вились в ее голове. И все это его вина. Этот раздражающий Рочдейл был каким-то злым волшебником. Он изменил все. Он изменил… ее.

Епископ был прав. Без него, без его руководства изменчивая натура ее добродетели действительно подверглась опасности. Первый же мужчина, проявивший к ней интерес, хотя и неискренний и несвоевременный, разбил всю защиту, которая строилась десять лет. Грейс показала себя именно такой слабовольной женщиной, о которой говорил муж.

И все же…

Она чувствовала себя живой. Сегодня вечером Рочдейл собирался поцеловать ее, и Грейс не была совершенно против этого. Всю неделю ее голова кружилась от воспоминаний о поцелуе в карете. Сам факт воспоминания уже, разумеется, был грехом, но она ничего не могла с этим поделать. Она помнила каждую подробность.

Ее тело стало разгораться к жизни так, как никогда не делало раньше – ему никогда не позволялось этого, – и воспоминание о поцелуе поглотило ее. Грейс всегда подозревала, что есть нечто большее в том, что мужчины и женщины, мужья и жены делят физически. Она инстинктивно тянулась к этому с первых дней своего брака, до того, как узнала, что это неправильно и должно подавляться.

Всю свою взрослую жизнь она знала, что чувства, которые Рочдейл пробудил своим поцелуем, грешны. Но потом ее подруги начали откровенно говорить о любовниках и о близости, которую она никогда и представить не могла. Как их откровения ни смущали ее, Грейс знала, что подруги не испорченные, не порочные женщины. Даже Вильгельмина с ее пестрой историей не была аморальной. Когда они говорили так открыто и радостно о физической страсти, это не звучало безнравственно. Это звучало… захватывающе.

Грейс никогда, конечно, не признавалась им в своих развратных мыслях. Она позволяла подругам верить в ее стыдливое неодобрение. Но слушала и молча обдумывала все, что они говорили.

Теперь в глубине души она знала, что подруги оказались правы, а ей постыдно не терпелось снова испытать хоть чуточку того, что они описывали. Хотя бы совсем немножко. Один поцелуй, только и всего, а потом она навсегда вышвырнет этого негодяя из своей жизни. Она не даст ему возможности зайти ни на шаг дальше.

Было непонятно, что вообще заинтересовало в ней Рочдейла. Епископ предупреждал Грейс, что мужчин будет привлекать ее красота и что они будут делать авансы. Возможно, Рочдейла привлекала ее внешность. Грейс не была тщеславной, но знала, что лицо, которое она каждый день видит в зеркале, красиво. Ее муж повторял это достаточно часто, и она была уверена, что ему приятно видеть рядом с собой красивую женщину. Но под его руководством она научилась никогда не выставлять напоказ свою внешность, чтобы не привлекать к себе внимания и не возгордиться тем, что дал ей Господь. Много лет она очень мало или вообще не думала о том, как выглядит, и, пока епископ был жив, ни один мужчина не осмеливался бросить на нее восхищенный взгляд.

После его смерти ее репутация все еще была так связана с епископом, что ни один мужчина не проявлял к ней никакого интереса. А если и проявлял, Грейс не знала, об этом. Возможно, потому, что она не искала этого и никогда на самом деле этого не хотела. До тех пор пока подруга не начали обсуждать свой интерес к разным джентльменам, Грейс даже не думала, что мужчина может посмотреть на нее в этом смысле. Таково уж ее везение, что в тот момент, когда она стала обращать внимание на такие вещи, единственным мужчиной, который явно проявил свой интерес, оказался самый распутный негодяй в Лондоне.